митр.АНТОНИЙ ЦЕРКОВНОСТЬ ИЛИ ПОЛИТИКА?

Высокопреосвященный Антоний, председатель русского заграничного Собора
Церковность или политика?
Вопрос этот по отношению ко всякой речи, проповеди и соборному постановлению ставится с 1905 г. каждый раз, когда духовные лица или учреждения высказываются за самодержавие или вообще за монархию, но никогда не ставится, когда они высказываются против того или другого. Между тем, до 1905 г. о достоинстве самодержавия и о неприкосновенности царской власти говорилось и печаталось и Св. Синодом, и церковными проповедниками несравненно чаще и более, нежели в последующие годы, и никто на это не возражал. Не только духовная, но и светская журналистика восхищалась речами митр. Филарета, архиеп. Амвросия (+1901), архиеп. Никанора (+1890), а, между тем, названные проповедники едва ли не большую часть своих речей посвящали именно этому предмету. Они раскрывали тесную связь монархического строя с процветанием благочестия на Руси, поясняя, с одной стороны, слова св. апостолов Петра и Павла о Божественном установлении царской власти, а с другой, указывая на свойства русской народной жизни, в которой преданность отечеству русского и других многоразличных племен, населяющих Россию, поддерживается, главным образом, идеализацией Царя в народном сердце, как единственного на земле носителя правды вместе с силой и силы вместе с правдой и милостью, какового сочетания нельзя найти на земле ни в каком ином учреждении.

Зато, когда 20 февраля 1905 г. с такой проповедью выступил в Исаакиевском соборе пишущий эти строки, то на него посыпались со всех сторон укоризны за внесение политики на церковную кафедру, которая должна быть трибуной нравственных и церковных идей и потребностей жизни. Но именно только с этой стороны в той проповеди рассматривалась современная жизнь. Проповедник утверждал, что 1) единственная власть в России, которой народ верит и которая нравственно объединяет и русских граждан, и инородческие племена в Империи, есть власть царская, самодержавная; 2) если она поколеблется (что уже произошло после 9 января 1905 г.), то она будет заменена властью людей народу чуждых и ненавидящих нашу веру; 3) что тогда Россия не просуществует, как единое государство, и 25 лет (она просуществовала после этого только 12, а распадется на множество пределов, друг другу враждебных; 4) что новая власть, презирающая русский народ, начнет с того, что лишит народ права изучать Закон Божий в училищах, а кончит тем, что будет разрушать храмы и извергать мощи угодников Божиих из священных рак и собирать их в музеи и анатомические театры; 5) что народ наш будет несчастнейшим из народов, придавленный гораздо более тяжким игом, чем крепостное право, и, наконец, 6) наши западные враги — мнимые друзья — подобно жадным коршунам, ждут этого времени, чтобы потом броситься на Россию и обречь ее на участь Индии и других колоний.

Не буду распространяться о том, какими насмешками и укоризнами осыпали меня тогда в газетах за несочувственное отношение к «освободительному движению» <...> Вот и теперь то же самое, что и в тогдашней прессе. Заступаться за армию — не политика, призывать ее на бой с большевиками — не политика, осуждать социализм — не политика, а пояснять, что монархия является единственною властью, при которой вера и церковь не будут гонимы — это политика?

Все софизмы, которыми стараются поразить русский пастырский и патриотический дух, основываются на неясном смысле слов политика и политический, т.е. на сознательном запутывании его смысла. Если под политикой разуметь что-то несродное нравственному и церковному началу, то конечно, все, что называют этим словом в вышеупомянутых выступлениях церковных пастырей, не есть политика, а исполнение пастырского долга, служение св. Церкви и вере, если же под политикой разуметь все соприкасающееся народной жизни, начиная с правового положения Церкви в государстве, то церковная власть и Церковные Соборы должны участвовать в политической жизни и с этих сторон предъявлять ей определенные требования. Так, святитель Ермоген на том жизнь положил, что прежде требовал от народа верности царю Василию Шуйскому, а когда его пленили поляки — то избрания царя Михаила Романова. В настоящее время пути государственной жизни народа расходятся в разные стороны еще определеннее: одни — в благоприятном смысле для веры и Церкви, другие — во враждебном; одни — в пользу армии и против социализма, другие — наоборот. Итак, Карловацкий Собор не только имел право, но и обязан был благословить армию на борьбу с большевиками, а также вслед за Московским Великим Собором 1917-1918 гг. осудить социализм и коммунизм.

Еще гораздо определеннее выясняется пастырский долг Собора высказаться за легитимную монархию. Если Собор в чем провинился, то разве в том, что он не высказал с достаточною силою осуждения революции 1917 г. и низвержения Государя. Кто же будет отрицать, что февральская революция была столь же богоборческой, сколько противомонархическою? Кто может осуждать большевистское движение и в то же время одобрять временное правительство?

Оно подняло руку на Помазанника Божия; оно уничтожило в армии церковное начало, уничтожило церковноприходские школы, ввело гражданскую присягу, одним словом — все это дело было торжеством того нигилизма, который известен русскому обществу уже три четверти столетия.

Правда боясь простого народа, деятели этой революции только наполовину сняли маску со своего противохристианского облика и даже хвалились, что они освобождают не только народ, но и самую Церковь, угнетавшуюся царями. Однако ни один царь не позволял себе разгонять всего состава Синода и набрать туда, кроме 4-х архиереев, еще 4-х иереев и среди них двух заведомых нигилистов, а должность обер-прокурора оставить во всей ее противозаконной силе и заменить ее сумасшедшим циником. Но «временное правительство» разрешило Собор? Да, потому, что надеялось, что оно изменит, вернее — отменит православие в России, а преданные слуги нового Синода из богословов в духе карамазовского Ракитина открыто печатали, что «Церковь нуждается не в реформе, а в реформации». Созвали Предсоборный Совет и больше, чем наполовину наполнили его выгнанными со службы горе-профессорами нигилистами, которые на Соборе всеми силами, т.е. при помощи клеветы, передержек, обструкции и т.п. боролись против возрождения патриаршества и духовной школы, которую они уже тогда успели почти совершенно разложить. Февральская революция освобождала каторжников, а церковную власть поработила хуже Бирона и Протасова; она вела напряженный поход против православия и Церкви, и если бы не подоспели большевички и не напугали собою наших левых лидеров на соборе, то еще не известно, удалось бы восстановить патриаршество, о котором Предсоборный Совет и не обмолвился. Неизвестно и то, согласилось ли бы «временное правительство» признать патриарха, ибо оно разрешило Собор с тем, чтобы его решения были представлены «на утверждение временного правительства».

Вот почему православный русский народ и все разумные люди в России должны торжественно отречься от приобретенных ими «завоеваний» февральской революции, а это возможно выразить только через признание преступности низвержения Царствующей Династии и через призыв ее вновь занять царский престол. Это необходимо не только как единственное средство для спасения России, как, государства, но в той же мере — для снятия с себя преступного уклонения от Божией правды и восстановления такого строя, при котором Церковь не будет в прямом гонении от государства.

Но не достаточно ли пока призвать народ к объединению на задаче — изгнать большевиков. <...> Объединяться на негативной начале — дело потерянное. Только тогда борьба за освобождение будет сильна и прочна, если в сердцах воинов и всех деятелей будет: либо неутолимая злоба и жажда разрушения и корысти; либо положительный идеал или надежда возродить ту Святую Русь, которая всем дорога и за которую сладко умирать. Если бы Деникинская армия написала это на своем знамени, то не окончила бы дело так печально, не потеряла бы любви народной. К сожалению, благороднейший и благочестивейший вождь той армии слушал тех негодных и чуждых России советников, которые сидели в его Особом Совещании и погубили дело. Русскому народу, настоящему народу, верующему и подвизающемуся, ему голой формулы — единая, неделимая Россия, не надо. Ему не надо России не то христианской, не то безверной, не то царской, не то господской (как он всегда будет понимать республику); ему нужно сочетание трех дорогих слов — за Веру, Царя и Отечество. Более всего ему нужно первое слово, как руководящее всею государственною жизнью; второе слово ему нужно, как ограждение и охранение первого, а третье, как носительница первых слов и только. <...>

<...> Благодаря Бога, Карловацкий собор остался верен своему пастырскому долгу и торжественно особым посланием призвал русский народ молиться за восстановление династии Романовых, не предуказывая частнейщих форм Монархии в России.