следующая тема »

[777]

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ БЛАЖЕННЕЙШЕГО МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ (ХРАПОВИЦКОГО)

Блаженнейший Антоний, Митрополит Киевский и Галицкий, происходил из старинного русского дворянского рода Храповицких, Новгородской губернии. Родился он 17 марта 1863г. и при св. крещении получил имя Алексея, в честь прп. Алексия человека Божия. Его родители были людьми высокообразованными и религиозными. О матери его известно, что она часто и подолгу любила молиться Богу и сама своим детям читала и объясняла Св. Евангелие. Кроме того, вместе с мужем и детьми любила посещать церкви и монастыри.

О своих детских новгородских впечатлениях Владыка неоднократно вспоминал: "Своими родителями я ещё ребёнком был привезен из деревни в древний Новгород. Здесь я возлюбил Христову Церковь, являвшую в себе Божественную славу: в древних новгородских храмах, в мощах святых угодников и в благолепии архиерейских служений. Не мог я тогда выразить в точных понятиях, но чувствовал своей младенческой душой величие Божие и возвышенную Истину нашей веры, открывающуюся в таинственных священнодействиях архиерея".

Алёша девятилетним отроком поступил в 5-ю Санкт-Петербургскую гимназию, а в четырнадцать лет получил разрешение участвовать в архиерейских богослужениях в качестве чтеца, и читал преимущественно в Исаакиевском соборе. Обладая редким трудолюбием и прекрасной памятью, мальчик выказал огромные успехи в гимназических науках, а, кроме того, все свободное от классных занятий время отдавал интересовавшей его духовной литературе.

В 1881г. он окончил гимназию и осенью того же года выдержал вступительные экзамены в Санкт-Петербургскую Духовную Академию, которую окончил в 1885г. и был оставлен при ней профессорским стипендиатом. Здесь же он принял монашеское пострижение с именем Антония.

В начале 1886-1887 учебного года иеромонах Антоний, после защиты магистерской диссертации, был избран доцентом Санкт-Петербургской Духовной Академии по кафедре Ветхого Завета. Кроме академических занятий, молодой иеромонах Антоний развил в столице широкую богослужебную и проповедническую деятельность, посещал тюрьмы и больницы. В то же время он принимал деятельное участие в работах общества религиозно- нравственного просвещения, выступал с докладами, из которых особое внимание обратили на себя такие, как: "Что следует разуметь под спасающей верой" и "Учение божественного откровения о спасительном значении слова Божия", и т.п.

Основная идея проповедей Владыки заключалась в раскрытии начал христианской любви и смирения. Во всех лекциях, которые Митрополит Антоний читал студентам Духовных Академий в течение 15 лет своей педагогической деятельности, всегда на первом месте находился нравственный элемент — дух христианства должен над всем преобладать.

Кроме выдающихся умственных способностей, Господь наделил Вл. Антония редким даром — любовью, лаской и открытым сердцем к каждому приходящему к нему. Любвеобильное сердце Вл. Антония привлекло к нему не только учащуюся молодежь, но и подчинённое ему приходское духовенство.

Немало было случаев, когда Вл. Антоний снимал с себя рясу и отдавал её бедному приходскому священнику. Все средства, которые Митрополит Антоний получал от Почаевской лавры, он раздавал на дела милосердия. По присылаемым Вл. Антонием адресам лавра рассылала деньги бедным студентам, больным священникам, их вдовам и т.д. Всю силу своей богато одарённой души Вл. Антоний с юношеских лет посвятил Церкви. Здесь он познал значение сострадательной любви, переживая её в отношениях к своим питомцам, к пастве и ко всему русскому народу. Учение о благодатной любви он почерпнул из Св. Писания и святоотеческих творений, которые и составляют основу христианского вероучения. Вл. Антоний укреплялся в этом сознании опытом всей своей жизни, с юношества и до последних дней своего служения.

Санкт-Петербургская Духовная Академия во время пребывания в ней Владыки жила по так называемому "либеральному" уставу 1867г. Правда, научные занятия в Академии шли усиленными темпами, но зато стремление к духовному сану и к монашеству среди студентов Академии ослабло. В 1863г. новый ректор Академии Епископ Арсений на этот пробел указал своим питомцам. Ведь существенная задача Духовной Академии состоит в том, чтобы готовить новые кадры ученого монашества. Слово обращения Епископа Арсения к чутким душам своих питомцев не пропало даром. С этого момента в Санкт-Петербургской Академии стали образовываться кружки студенческой молодежи, сочувствующей иноческому житию. Будущий Митрополит Антоний был душою этих кружков. Не только во время учёбы в Академии, но и в продолжение всей своей жизни он любил окружать себя религиозно-нравственной молодежью, которая видела в нём человека, "чистого сердцем", льнула к нему в поисках утоления духовной жажды и утешения в своих горестях. Трудно сказать, сколько иноков, священников и епископов вышло из-под крыла Вл. Антония.

Самой большой радостью в жизни великого аввы Антония была осуществившаяся его юношеская мечта о восстановлении патриаршества в России. Став профессором С.П.Б. Духовной Академии, Вл. Антоний принялся усиленно за разработку этой идеи, об этом часто говорил своим студентам, постоянно пропагандировал в своих проповедях, лекциях и статьях, принимал участие в работе Синодальной комиссии по этому вопросу. Он организовал торжественный приём Антиохийского Патриарха Григория. Этим приёмом и выражением личной признательности великому патриаршему сану Вл. Антоний имел в виду вызвать в русском обществе желание иметь своего Патриарха. При содействии своего друга архиепископа Финляндского Сергия и обер-прокурора Св. Синода Вл. Антоний устроил торжественное патриаршее служение в Исаакиевском и Казанском соборах, и этим вполне достиг своей цели.

В 1917г. Вл. Антоний был избран от российского монашества на Всероссийский Церковный Собор в Москве. Здесь он выступал главным поборником восстановления патриаршества, причем приложил все свои силы для торжества возлюбленной им идеи. Он читал членам Собора лекции о Патриархе Никоне, организовал для них поездку в Воскресенский монастырь, и, наконец, настроение членов Собора изменилось и Собор принял решение восстановить патриаршество. В число кандидатов на Российский патриарший престол был избран и Владыка; он получил больше всех голосов.

Пылкая деятельность молодого доцента в Петербурге натолкнулась на препятствия в консервативной среде. В результате Вл. Антоний вынужден был оставить С.П.Б. Академию и в 1889г. получил назначение на должность ректора С.-Петербургской Духовной семинарии с возведением в сан архимандрита, на которой он пробыл всего 4 месяца, а затем в 1889-90 учебном году был назначен ректором Московской Духовной Академии. В своем вступительном слове в день Богоявления 1891г. он говорил о том, какими средствами усовершенствуется общественная жизнь, утверждал, что она может достигнуть действительного прогресса только смирением и самоотречением, началом, открытым Господом в день Своего Богоявления и дотоле неведомым естественному миру. В этих словах заключалась программа деятельности молодого ректора.

Свои отношения со студентами Московской Духовной Академии архимандрит Антоний строил на любви, на свободном их послушании, на общей готовности к подвигу. Впоследствии своим студентам Владыка писал: " …я любил вас не обычной человеческой привязанностью, но прозирал каждого из вас в борьбе с грехом и порождаемыми грехом сомнениями, в его постепенном восхождении к совершенству. Я вдохновлялся не только надеждою нашего собственного спасения, но через вас, как благовестников Евангелия, чувствовал свое единение со всею Кафолическою Церковью".

В 1890-94 гг. 27-летний архимандрит Антоний открыто выступает в печати в защиту Православной Церкви, главным образом от нападок со стороны гремевшего тогда на всю Россию Л. Н. Толстого. Ученый пастырь понял, что Толстой находится под влиянием германского пантеизма, а потому обличения его были глубоко компетентны и убедительны. Сам Толстой пожелал познакомиться со своим оппонентом, и архимандрит Антоний посетил писателя в его в доме в Москве, провёл со Львом Николаевичем несколько часов в дружеской беседе и заручился обещанием Толстого посетить его в Троицкой лавре. Своего обещания Толстой не исполнил. Тем не менее, Толстой с доброжелательством отзывался о критических замечаниях архимандрита Антония и говорил: "меня понимает только о. Антоний".

В Московской Духовной Академии Вл. Антоний не засиделся. С ним повторилась петербургская история. После пристрастной ревизии, которая не дала ревизорам материалов для обвинения Вл. Антония, его в 1894г. перевели в Казанскую Духовную Академию на ту же должность.

Деятельность Вл. Антония в Казани протекала в том же направлении, что и в Москве. Из особенно важных мероприятий необходимо отметить учреждение при Академии миссионерских курсов, многие из выпускников которых, впоследствии, стали самоотверженными церковными деятелями. В 1897г. 34-х лет от роду о. Антоний был хиротонисан в сан Епископа и оставался ректором Академии.

С 1900г. началась новая архипастырская деятельность Владыки. Он был назначен на самостоятельную кафедру в Уфу, которая была одной из самых заброшенных окраинных епархий Российской Империи, и куда до того обычно назначались архиереи без высшего образования и с ничтожным окладом содержания. В Уфе Владыка привлек к себе сердца всех. Церковная жизнь стала заметно оживляться. За два года его управления епархией число приходов увеличилось вдвое.

В 1902г. Епископ Антоний был переведен на Волынскую кафедру, являвшуюся форпостом Руси на Запад, где он прослужил до 1914г. Этот период, несомненно, составляет одну из светлых страниц многовековой истории Волынской епархии. Это был расцвет деятельности Вл. Антония. Вступая в управление этой епархией, Вл. Антоний, прежде всего, постарался подобрать и привлечь к себе опытных и воодушевлённых работников из среды своих многочисленных учеников-академистов. Этим он оживил проповедничество, воспитание в семинарии и духовных училищах, миссионерство. Ближе же всего сердцу Епископа Антония были монастыри, особенно Почаевская Лавра. В ней он возродил иноческий подвижнический дух и укрепил её влияние на народ, организовал при Лавре типографское братство, которое развило широкую просветительскую деятельность с помощью общедоступных народных изданий.

В 1912г. Епископ Антоний был возведен в сан Архиепископа и назначен в число постоянных членов Св. Синода. В 1913г. Казанская Духовная Академия присвоила Владыке степень Доктора богословских наук. В бытность Владыки управляющим Волынской епархией, Константинопольский Патриарх сделал его своим Экзархом в Галиции и на Карпатской Руси.

В 1914г. Архиепископ Антоний был переведен в Харьков. Здесь он написал критическую статью на книгу Ренана о Христе, в которой обличил её внутренние противоречия. Ренан отрицал Божество Спасителя, что не позволяет признать Господа Иисуса Христа идеальным человеком, каким Он изображён у Ренана.

Началась мировая война. Великий патриот земли Русской боялся её тяжелых потрясений и разного рода превратностей для своей Родины. Поэтому все усилия он прикладывал к поддержанию в народных массах, а особенно в войсках, бодрого настроения, горячо наставлял их храбро сражаться за Веру, Царя и Отечество, заклинал не щадить своей жизни и не изменять присяге.

При обсуждении вопроса о том, кому должен принадлежать Константинополь после войны, Вл. Антоний настаивал на передаче его грекам, т.к. боялся внесения в него петербургского полунемецкого духа. Кроме того, Владыка настаивал на присоединении Св. Земли к России. Далее он восстал против предполагавшегося подчинения Петербургскому Синоду Константинопольского Патриарха по причине нарушения чистоты канонического принципа.

После государственного переворота в 1917г., под влиянием революционных элементов Владыка вынужден был уйти из Харьковской епархии. Он отправился в Валаамский монастырь, намереваясь посвятить остаток своей жизни богословско-литературной деятельности. Отсюда он прибыл в Москву на Всероссийский Церковный Собор. В то же время епархиальное собрание в Харькове вновь переизбрало Владыку на местную кафедру, и его возвращение в Харьков было триумфальным.

По окончании Собора Владыка был возведен в сан Митрополита и избран на Киевскую кафедру. С приходом к власти на Украине Петлюры Владыка был арестован и отправлен в Галицию, в униатский монастырь, где пробыл под арестом восемь месяцев. По требованию государств Антанты Владыка был освобождён из-под ареста и вновь возвратился в Киев. Отсюда он отправился на территорию, контролируемую Добровольческой армией, в город Новочеркасск, где и стал во главе Высшего церковного управления. После эвакуации из Новороссийска Владыка был вывезен на Афон. Затем, по просьбе генерала Врангеля, вновь возвратился в Крым, продолжая вдохновлять войска на борьбу с поработителями России и управлять церковной жизнью на территории, контролируемой Армией. По эвакуации из Крыма Владыка прибыл в Константинополь, откуда вскоре был приглашен Сербским Патриархом Димитрием в Югославию, в которой прожил 15 лет, возглавляя церковную жизнь Русского Зарубежья.

Политические воззрения Владыки вытекали из его основных церковно-православных идей. Он заблаговременно предостерегал русское общество от увлечения революционными идеями и говорил, что русская революция будет носить атеистический и еврейский характер.

Богословско-научная и литературная деятельность Блаженнейшего Владыки Митрополита была весьма обширна и многоплодна, и ждёт исследований и надлежащей оценки. Им были написаны многочисленные исследования по богословию и отдельные исследования по различным богословским проблемам, а также ряд статей философского и критического содержания. В этой деятельности Владыка проводил одну и ту же идею, которой служил сам в своей личной жизни, — идею сострадательной любви к людям. Значение его богословских идей весьма велико и свой истинный плод принесёт только в будущем.

Незадолго до своей кончины, митрополит Антоний писал, обращаясь к русскому народу: "Православные христиане! Много уже эта антихристова красная власть терзает Родину-Мать, великую Россию, стремясь выжечь, словно каленым железом, из русского народа его русскую душу, дабы обратить его в свое покорное стадо. От самого начала коммунистического господства над Россией разбойная шайка не прекращала гонений против веры... Если скованы угрозами и бессилием те, кто в плену, тем паче перед Богом и совестью обязаны действовать те, кто на свободе. Я, смиренный Антоний, митрополит Киевский и Галицкий, старейший из русских архипастырей, находящихся волей Божией на свободе от красного плена, возвышаю свой голос, дабы возвестить русскому народу - Православные христиане! Вставайте все против красного Антихриста, не слушайте ничьих призывов примириться с ним, от кого бы эти призывы ни исходили... Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие, против красной сатанинской власти подымаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин и одиноким народным мстителем сложит голову за русское и Христово дело".

"Православная Русь", №16 (198),
15/28 августа 1936г.

[777]

О КНИГЕ И. ИЛЬИНА

(«О сопротивлении злу силой»)

Эту весьма глубокомысленную и интересную книгу я читал с месяц тому назад и сделал тогда же немало отметок на ее полях; однако не мог раньше взяться за перо, чтобы написать просимую рецензию, будучи подавлен множеством неотложных дел. Кроме этой книги еще четыре автора ожидают моего отзыва.

Предмет, трактуемый почтенным философом И. А. Ильиным, мне близок: еще в 80-х годах я читал в Петрограде публичные лекции о противлении злу против Л. Н. Толстого, а затем издал книжку «О войне с христианской точки зрения», которая, впрочем, подверглась бойкоту со стороны баптистов и др. темных сил, пропагандировавших «непротивление» как раз в 1914 году.

Самое печальное в этой пропаганде было то совершенно нерелигиозное и неискреннее отношение к предмету, которое у нас весьма успешно практикуется во всех вопросах, соприкасающихся с християнским учением, ибо на стороне пропагандистов было и недавнее нерасположение общества к религии вообще, а к православной в особенности, и еще более — непроходимое невежество в учении Св. Библии: публика наша даже не представляет себе объема этой книги и воображает, будто Библией именуется только Ветхий Завет. — А Новый? — «Ну, это другое дело: Новый Завет — это все равно, что Евангелие». — А деяния, послания и апокалипсис? — «Ах, в самом деле, я и забыл (чаще — забыла)».

Подобное же отношение к Св. Писанию проявили и мизерные, нанятые критики книги г. Ильина по поводу его ссылки на слова Апостола Павла: «всяка душа властем предержащим да повинуется». Они требовали ссылки на «первоисточник Откровения» — слова Христовы и злорадно предупреждали, что соответствующих слов найти невозможно, ибо Христос сказал: «Не убий».

Полуграмотные друзья мои! Это сказал не сам Христос, а Моисей, т. е. Бог устами Моисея, а раньше и Сам вслух <для> всего народа (Исх. 20); Христос же Спаситель говорил богатому юноше: «аще хощеши внити в живот, соблюди заповеди»; и на вопрос: «какие?» перечислил 5-ю и 6-ю, 7-ю и 8-ю и 9-ю (Матф. 19, 16—25, и Map. 10, 18—22). Но вам, конечно, неизвестно, что Господь Бог, дав 10 заповедей, тут же предъявляет кару за их нарушение. Кто злословит отца или мать, того должно предать смерти, и т. д. Такое же наказание в той же книге Исход и затем во Второзаконии Господь назначает хульникам, прелюбодеям, наконец всякому хозяину, который держит заведомо бодливого вола,— если вол забодает мужчину или женщину.

«Но ведь Христос (скверная привычка говорить Христос вместо Иисус Христос, или Христос Спаситель: по одному этому признаку можно познать человека нерелигиозного), Христос не говорил ничего подобного!» — кричит вам в ответ полуграмотный критик. Нет, говорил! Откройте Матф. 15, 3—6 и читайте Его слова:  «Зачем вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего? Ибо Бог заповедал: почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертию да умрет (ср. Исх. 20, 12; 21, 16). А вы говорите: если кто скажет отцу или матери: дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался, тот может и не почитать отца своего или мать свою. Таким образом вы устранили заповедь Божию преданием вашим». Видите. Спаситель не только привел заповедь, но и присоединил к ней слова Божии, не имеющиеся в десятословии, и признал сие повеление о смертной казни для злословящих отца или мать заповедью Божиею, Самим Богом изреченною.

«Так значит — смертная казнь? пытка, инквизиция?» Кричат непротивленческие борзописцы. Ответим так: «что следует для нас, христиан, из этих слов, мы скажем в свое время, а вы извольте заткнуть свой глупый рот, когда желаете говорить, будто Иисус Христос не подтверждал слов Ветхого Завета о наказаниях и войне. К сожалению, этого изречения Господня не привел и И. А. Ильин в своей книге.

Но главная ценность последней не в изъяснении закона Божия, а в том, что он ясно и определенно указал на ложь и лицемерие непротивленцев, могущих продолжать свое существование только благодаря наличности армии и полиции во всяком культурном народе, а следовательно, ответственных за те карательные законы, которые действуют в их стране. Не все граждане палачи, не все сражаются на войне, но без армии и палачей они бы не могли жить в безопасности, и следовательно, если война и казнь грех, то это грех всех. Вот эту истину И. А. Ильин выясняет со всею ясностью: если не казнить нераскаянных злодеев, то они будут казнить мирных граждан; все это знают все непротивленцы, пережившие революцию последних лет.

Эту совершенно ясную мысль автор подкрепляет философскими и психологическими основаниями, справедливо доказывая, что человек не есть индивидуальный только субъект, но связан в добре и зле со всеми: «ни добро, ни зло не имеют в жизни людей чисто личного или частного характера. Всякий добрый, независимо даже от своих внешних поступков, добр не только про себя, но и для других; всякий злой, даже если он злится только про себя, зол, вреден и ядовит для всего человечества (стр. 147). Вот почему в живом общении людей каждый несет в себе всех и, восходя, тянет всех за собою, и падая, роняет за собою всех. Мысли эти, конечно, давно высказаны еще Ап. Павлом и отцами Церкви и в последнее время Достоевским, но Л. Н. Толстой совершенно бездоказательно отверг их и заявил уверенно, но неосновательно, что он не обязан защищать жертв злодея силой потому, что отвечает за свою собственную деятельность.

Наш автор не видит в насильственном пресечении злодеяний человеческих панацею <от> всех зол: «отрицательная задача понуждения, пресечения,— говорит он,— отрезать пути к злодейству, оставляя открытым путь единения. Это далеко еще не создание рая, но это есть исключение ада» и т. д.

Уклоняться от такого долга гражданина и христианина и из опасения согрешить гневом или обидеть злодея «было бы столь же реально, умно и состоятельно... как человеку, провалившемуся по пояс в болото, рассуждать о том, как бы ему вернуться домой, не допустив в своей одежде ни одного влажного пятнышка» (172 стр.)... Ибо есть определенные жизненные положения, при которых заведомо следует искать не праведности и не святости, а наименьшего зла и наименьшей неправедности (стр. 174), ибо, прибавим от себя, зло уже есть нечто данное в тех случаях, когда борьба против него возможна только чрез приложение физической силы. Далее автор приводит изречение Евангелия (на самом деле послания Ап. Иоанна): «ненавидящий брата своего человекоубийца есть, хотя бы он физически не убил никого» (стр. 176).

Убийство — грех (скажем от себя) как выражение богопротивной злобы и ненависти или как произвол, воспрещенный Богом. Но убийство на войне может не содержать в себе ни того, ни другого элемента и потому Церковь в каноническом послании Св. Афанасия Великого к Аммуну монаху не признает участие на войне грехом. Послание это автор приводит на стр. 180 в примечании, но, к сожалению, не подчеркивает его общецерковного значения как безапелляционного общецерковного учения, ибо послание сие есть каноническое, утвержденное VI и VII Вселенскими Соборами. Впрочем, он сам от себя справедливо поясняет в начале своей книги, что два совершенно одинаковые с виду поступка могут оказаться имеющими совершенно различную, может быть, прямо противоположную нравственную и религиозную ценность: два пожертвования, две подписи под одним документом, два поступления в полк, две смерти в бою. Казалось бы, что христианское сознание не должно бы нуждаться в таких почти аксиоматических разъяснениях (стр. 19).

Впрочем, признавая их аксиоматическими, автор растягивает их на 220 страниц, внося сюда совершенно неуместно, но сообразно современной моде, таблицы наподобие генеалогических или математических.

Впрочем, это дефект относительный, а вот уже безусловное достоинство книги, что он приближает в известных положениях людей минимум неизбежного зла с положительным добром и резко осуждает уклонение лицемеров вроде Л. Н. Толстого от раскрытия обязанности члена человеческого общества защищать учреждение, коим охраняется не только его благополучие, но и самая возможность существования на земле.

Действительно, прав автор, заявляя, что «вся история человечества состоит в том, что в разные эпохи и в разных обществах лучшие люди гибли, насилуемые худшими, причем это продолжалось до тех пор, пока лучшие не решались дать худшим планомерный и организованный отпор» (стр. 161). И если «не всякий способен взяться за меч и бороться им и остаться в этой борьбе на нравственной высоте», то ясно, что «для этого нужны не худшие люди, а лучшие люди, сочетающие в себе благородство и силу; ибо слабые не вынесут этого бремени, а злые изменят самому призванию меча» (стр. 208). Не так по морали Толстого, ибо только «для лицемера и слепца равноправны и Георгий Победоносец, и заколотый им дракон» (стр. 112).

Лучший моралист из наших старших современников епископ Феофан Затворник (1894 г.) на запрос одной своей корреспондентки, благословит ли он отдать сына в военную школу, согласно его желанию или (кажется) в инженеры, согласно желанию его матери, отвечал: пусть будет воином, это благородная и достойная служба вере и отечеству. Этот епископ, доктор богословия, бывший раньше ректором столичной академии и написавший целую гору учено-богословских сочинений, а себя стеснивший в безусловное одиночество в провинциальном монастыре, уже не может быть укоряем в оппортунизме даже такими ретивыми прокурорами, как оппоненты И. А. Ильина.

Итак, мы приветствуем мысли и книгу последнего: он глубоко и всесторонне понимает христианское учение о степенях совершенства и смотрит правде в глаза без замалчивания.

Можно разве немного пожалеть о том, что он мало выяснил свой вопрос с точки зрения распределения обязанностей между членами человеческого общества. Правда, он говорит, что «счастливы в сравнении с государственными деятелями монахи, ученые, художники и созерцатели... но они должны понимать, что их руки чисты для чистого дела только потому, что у других нашлись чистые руки для нечистого дела. Они должны помнить, что если б у всех людей страх перед грехом оказался сильнее любви к добру (и к ближним), то жизнь на земле была бы невозможна» (стр. 209).

Светлая и сильная мысль! Не указан только церковно-общественный принцип, по которому совершается разделение жизненного труда между носителями различных служений.

Затем не указаны границы приложения активной принудительной силы в борьбе со злом, например, царю-завоевателю, карательному отряду, государственному сыщику и наконец инквизитору, если б такие оказались снова на земле (и, конечно, окажутся). А границы эти указать необходимо: ведь и поныне не существует, например в Европе, государства, в коем не практиковались бы пытки при допросе и террор при бунте.

Впрочем, это вопрос не настолько сложный, что трактовать его в той же книжке, которая пытается установить только самое общее согласование между добродетелью и общественным порядком, между Царством Божиим или Церковью как свободным союзом и государством как союзом принудительным, совершенно невозможно: автору достаточно было бы указать только наличность такой нравственной нужды.

Не могу удержаться от одного только легкого упрека автору: он как человек более талантливый, чем большинство современных писателей, мог бы воздержаться от несчастной современной привычки кроить новые слова: духовно-душевный, мироотвергающая религия, духовное видение (?), любовное приятие заставляемой души и т. п.

митрополит Антоний (Храповицкий)

[777]

БЛАГОСЛОВЕННАЯ ГРАМОТА «БРАТСТВУ РУССКОЙ ПРАВДЫ» ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕННЕЙШЕГО АНТОНИЯ, МИТРОПОЛИТА
КИЕВСКОГО И ГАЛИЦКОГО

БРАТЬЯМ РУССКОЙ ПРАВДЫ

Сегодня, 20 сентября [1927 года], память древнейшихъ Русскихъ мучениковъ за веру Христову, умученныхъ иноверной властiю, Михаила князя Черниговскаго и болярина его Феодора...

Вы, Братья Русской Правды, собрались на возстанiе противъ красной власти, открыто враждебной Христу и тайно руководимой Его врагами — iудеями — евреями, не верящими ни во что, кроме денегъ и своихъ честолюбивыхъ замысловъ о всемiрномъ господстве. Вы идёте на защиту Христовой веры и во имя будущей Православной Царской Россiи.

Такое святое начинанiе Церковь всегда благословляла въ нарочитыхъ молитвахъ, такъ какъ она научена ещё каноническимъ Посланiемъ Святаго Афанасiя Великаго, что убивать на праведной войне не грешно, ибо сiе творится не по ненависти, не по личному самоуправству, а по ревности о спасенiи Отечества и Церкви Божiей. Церковь же Божiю наши красныя враги ненавидятъ более всего. Они и не подумали бы губить нашаго Отечества и отдавать его под жестокую власть безбожниковъ и инородцевъ, если бы наша Русь не была Святая, если бы она не была Православная.

Не жалейте же своихъ жизней за Веру, Царя и Отечество! Знаю, что и за это мое посланiе мне грозитъ скорая смерть. Однако, не могу даже вменить себе въ похвалу своей решительности ободрять васъ на подвигъ, ибо я старикъ и уже потому жизнь мне не мила, а при виде разоренiя святынь нашихъ и торжества жестокости и разврата — даже и тягостна.

Васъ же, молодыхъ, да укрепитъ Господь мужественно подвизаться за Святую веру и за Россiю! Вамъ рано искать себе смерти, но постыдно было бы отъ неё скрываться. Въ часъ же смертельной опасности призывайте Святую Великомученицу Варвару и Святителя Николая. Аминь.

Смиренный Митрополитъ Антонiй.

[777]

ВОЗЗВАНИЕ К РУССКОМУ НАРОДУ. 1930 ГОД.

Я, смиренный Антоний, Киевский и Галицкий, старейший из русских архипастырей, находящихся волею Божией на свободе от красного плена, возвышаю свой голос, дабы возвестить Русскому Народу:

Православные христиане! Много уже лет антихристова власть терзает нашу Родину-Мать, Великую Россию, стремясь выжечь, словно калёным железом, из Русского Народа его русскую душу, дабы превратить его в покорное стадо. Всё русское отнимается у народа! Русская совесть, русский православный быт, русское славное прошлое, самое имя России. Однако всего ненавистнее для власти антихриста есть Русская Православная Вера, ибо в этой Вере заключена последняя и величайшая твердыня и крепость Русского Дела. Та твердыня, что помогла Русскому Народу, в течение его тысячелетней истории, выстоять победно против величайших невзгод и испытаний и развернуть Державу Российскую в самую большую Державу всего света. От самого начала коммунистического господства над Россией кремлёвская разбойная шайка не прекращала гонений против Веры, и за годы красного лихолетья Церковь Христова в России просияла паче солнца безчисленным сонмом священномучеников – епископов, иноков, иереев и мирян, приявших от красных рук нетленные мученические венцы за Светлое Имя Христово. Кроме сих погибших, другие, столь же мужественные исповедники Веры, томятся во множестве в тюрьмах и ссылках.

Ныне, пред лицом всё растущего народного гнева, антихристова власть повела «последний и решительный бой» против Веры Христовой.

Православные Христиане! Вставайте все против власти красного антихриста. Не слушайте ничьих призывов примириться с ним, от кого бы призывы сии не исходили. Нет мира между Христом и сатаною. Властью, данной мне от Бога, разрешаю всех верующих от присяги, данной самозванному правительству, ибо христиане сатане не подданные. Властью, данной мне от Бога, благословляю всякое оружие, против красной сатанинской власти поднимаемое, и отпускаю грехи всем, кто в рядах повстанческих дружин или одиноким мстителем сложит голову за Христово и Русское Дело.

Первее же всего благословляю оружие и боевую работу всенародного БРАТСТВА РУССКОЙ ПРАВДЫ, которое уже немало лет словом и делом ведёт упорную борьбу против красного сатаны во имя Бога и России. Милость Господня да почиет над каждым, кто вступит в Братские Отряды, либо придёт на помощь Братству…

Аминь.

Блаженнейший Митрополит АНТОНИЙ,
Первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей.

[777]

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГЛАВНОГО СОВЕТА СОЮЗА РУССКОГО НАРОДА А.И. ДУБРОВИНА МИТРОПОЛИТУ С.-ПЕТЕРБУРЖСКОМУ АНТОНИЮ, ПЕРВЕНСТВУЮЩЕМУ ЧЛЕНУ СВ.СИНОДА.

Ваше Высокопреосвященство!

15 Ноября сего года, в беседе с представителями Главного Совета Союза Русского Народа, Председателем коего я имею честь состоять, Ваше Высокопреосвященство впервые, наконец, ясно и определенно высказали своё отношение к русским патриотическим партиям, союзам, громадам, собраниям, разбросанным в числе свыше четырехсот по всей России и ныне объединившимися под именем «Объединенного Русского Народа».

До настоящего времени Ваше Высокопреосвященство уклонялись от решительного осуждения патриотических организаций, а мы, их члены, в сознании чистоты и святости преследуемой нами цели, считали прямо невероятным допустить, чтобы Первосвятителъ Русской Церкви, будущий Патриарх Всероссийский, мог отрицательно и враждебно относиться к тем единственным в России политическим организациям, ныне объединенным, которые во главу угла своего политического исповедания поставили Святую Православную Веру.

Мы просили Ваше Высокопреосвященство совершить у нас в Союзе Богослужение, по случаю сооружения и освящения хоругви и знамени Союза; мы ждали и жаждали первосвятителъского благословения. Для людей нашего духовного склада ведь это так понятно, как, наоборот, совершенно непонятно представителям наших либеральных партий, которые, под видом и предлогом веротерпимости и свободы совести, давно стали свободны и от Веры и от совести. Оказалось, к удивлению, все Ваши симпатии тяготеют к последним. На просьбу нашу Вы ответили отказом приехать лично, но обещали «командировать» викария. Да и это неприветливое обещание Вы поспешили ещё более расхолодить и обесцветить: Вы тотчас же не преминули заявить, что для Вас безразличны все партии, что если бы к Вам обратились партии Мирного Обновления или 17 Октября с просьбой помолиться, то и в этом случае Вы также командировали бы и к ним викария, ибо Вы, по словам Вашим, хотя программ этих партий не читали, но знаете, что они разрешены Правительством. В этом формально-бездушном отношении к текущей действительности и к современному положению дел в нашем Отечестве,, Вы, по Вашим словам, находитесь «выше и вне политики». И тем не менее Вы тут же нашли нужным скрыть свое отношение к патриотическим русским или, так называемым, правым партиям, и этим показали, что Вы не так мало осведомлены в политике и в группировке политических партий. Вы нам заявили: «правым Вашим партиям я не сочувствую и считаю Вас террористами: террористы-левые бросают бомбы, а правые партии, вместо бомб, забрасывают камнями всех с ними несогласных».

Но ведь я и наша депутация не спрашивали Вас, Владыко, о Ваших политических воззрениях, — Вы сами о них нам поведали. В то же время Вы хулили только патриотические правые партии, ничего не сказавши о других партиях, хотя и разрешенных Правительством. Очевидно, Вы им более сочувствуете.

Ваше Высокопреосвященство! Я вынужден своим положением дать Вам ответ на Ваше жесткое и несправедливое слово, столь неуместное в устах Первосвятителя по отношению к людям, ищущим покрова и утверждения Православия. Вы, конечно, понимаете, как трудно мне писать, как трудно подбирать выражения, мне, убежденному Православному Русскому человеку, в письменной беседе с Митрополитом. Я мучился, колебался — писать ли это письмо. Я решил было молчать, подавив в себе чувства негодования и обиды. И вот, на страницах бульварной газетки «Петербургский Листок» в № 329, я читаю статейку, которая под видом защиты Вашего Высокопреосвященства от ожидаемых обвинений со стороны Союза Русского Народа, рисует пред нами ярко весь смысл Вашей деятельности в последние два года: а факт публичного, цинически наглого заявления, возросшего под покровительством Вашим, Архимандрита Михаила* о том, что он социалист, подтвердил всё то, что приписывает Вам, в виде заслуги, «Петербуржский Листок». Мы видим, что Ваше Высокопреосвященство своей деятельностью создали столь невозможное положение для верующих Русских людей, так обо--стрили отношения между ними и официальной иерархией, которую Вы захолодили своим мертвящим бюрократизмом, что молчать долее значит совершать преступление. Я отвечаю. Ответ мой — вынужденный ответ.

Я давний петербуржский житель и знаю Ваше Высокопреосвященство последние двадцать лет в столице: Ваша служба и деятельность у всех нас на глазах.

Ничем не выдающийся в науке, по отзывам товарищей, доцент Казанской Духовной Академии, получивший высшую богословскую степень только за новое, даже не переделанное, издание того же труда, который дал Вам и предыдущую ученую степень, против чего в свое время* так горячо и справедливо протестовал в Синодe благочестивый митрополит Иоаникий. По-видимому, судя по Вашим же словам и действиям, никогда не читавший иных газет, кроме либеральных и прогрессивных? составитель бездушных проповедей с выглаженными фразами, не пробуж* дающими в верующих ни мысли, ни чувства; воспитанный в духе либеральных веяний 60 и 70-х годов, Вы, овдовевши, из профессорского фрака спокойно переоделись в рясу, но ряса не согрела Вас: и до сих пор Въе остались, в сущности, в том же фраке — бездушным, формальным исполнителем не духа, а буквы закона. Внешние обстоятельства для служебной карьеры Вам улыбались, и Вы быстро шли триумфатором, по ступеням иерархической лестницы, минуя заслуженных и поседелых

* Архимандрит Михаил (Семёнов) - профессор С.-Петербуржской Духовной Академии; открыто заявил о своих социалистических взглядах, опубликовав «Программу русских христиан-социалистов».

иерархов, славных ученостью и умом, мужеством и даром проповедничества, как Амвросий, архиепископ Харьковский, славных молитвенным духом и заслугами миссионерскими, как Иркутский архиепископ TVXOH, Томский архиепископ Макарий, Владимир, архиепископ Казанский; славных долголетним служением Церкви Божией, как Павел, бывший епископ Пензенский, Гурий, Феогност, архиепископ Кавказский, и многие другие старцы святители, выше которых и во главе которых Вы скоро стали. Вы поднимались на глазах умирающего Митрополита Исидора, пользуясь особым благоволением придворных сфер, на виду у покойного Императора, Самодержавию и Заветам которого Вы теперь изменили, в царствование его Августейшего Сына, вступив в Союз с графом Витте, преступным провокатором, деятелем столь печальной известности. Умер старец Исидор, Вы стали архиепископом Финляндским; для Вас лично создали эту ненужную кафедру только для того, чтобы держать Вас в Петербурге. Вы были постоянной угрозой Митрополиту Палладию, Вашему отцу и благодетелю, от коего Вы приняли монашеский постриг. Престарелый святитель всюду видел Вашу личность и следы искусно подготовляемого Вашего влияния — во дворце, в учебных заведениях, в общественных местах; его душу Вы отравили терзаниями, ревностью и подозрениями в домогательстве его митрополичьего престола.

Он умер, и его подозрения оправдались. Вы взошли бодро и необычайно быстро по ступеням амвона к его престолу, ничем особенным — ни личным благочестием, ни даром проповедничества, ни административным опытом, ни долголетним служением Церкви не заслуживши такого возвышения.

По-прежнему придворные сферы Вам особо покровительствовали; обер-прокуратура Ce.Синода стояла за Вас; даже бдительный взор испытанного государственного мужа К.П. Победоносцева видел в Вас защитника Православия, Самодержавия и Русского народа. И как было не обмануться! При Императоре Александре III и в первые годы Царствования нынешнего Государя Вы ничем не выдавали своих старых свободных воззрений бывшего профессора и заурядного либерала 60 и 70 годов. Вы поддерживали направление К.П. Победоносцева, Вы проводили усердно все его меры; Вы везде стояли за исконные Русские начала; Вы были другом убитого доблестного Н.И. Бобрикова и говорили речь при его гробе, пока ещё не торжествовала крамола. Потом уже ни о Чухнине, ни о Сахарове, ни о Слепцове, ни о Козлове, ни о Мине* Вы таких речей больше не говорили... Напротив, в разразившееся лихолетье, в эти последние два года, Вы всё более и более открывали свои планы и свои настоя-

* B.К. Плеве, ГЛ. Чухнин, В.В. Сахаров, C.В. Козлов, ГА. Мин - русские государственно-политические и военные деятели, убитые в 1904-1905 гг. революционерами-террористами.

щие свободные, а не показные воззрения, с которыми теперь так услужливо ознакомил нас «Петербуржский Листок». Ваших викариев по митрополии Вы уже давно усердно проводите на все выдающиеся кафедры, создавая себе из них будущих сторонников: но особое покровительство за последнее время Вы оказываете только крамольникам из духовных: Антонина, бывшего в лечебнице для душевнобольных и подавшего проше ние о снятии священного сана архимандрита, за либерализм Вы поставили своим викарием; Исидора, запятнавшего иноческий сан и явившего себя сомнительными деяниями в Петербурге, на Кавказе Вы провели в епископы, воспитали Гапона; поддерживали и доселе поддерживаете еретика Григория Петрова*, на которого нет управы: ведь, он находит в Вас могучего покровителя и защитника! Вы воспитали 32 бунтовщиков иереев: обратили постепенно «Церковный Вестник» и «Церковный Голос» в революционные органы; Духовные Академии введением автономии Вы обратили в революционные гнезда, наподобие светских высших учебных заведений.

В Вашей Петербуржской Духовной Академии возрос и был профессором еврей, и архимандрит Михаил, открытый социалист. Вы его держали когда вся верующая Россия возмущалась иго еврейскими брошюрками, растлевавшими Православие, пока, наконец, на днях в армяно-еврейской революционной газетке «Товарищ» не появилось его вторичное печатное заявление о том, что он социалист, и пока в дело не вмешался Св. Синод. Всё противоцерковное, противогосударственное в среде духовенства, как видите, выросло около Вас, пользовалось Вашим покровительством в столице, а внутри России, в надежде на Вашу поддержку, видя безнаказанность церковных бунтовщиков, подняло голову. Усиливалось освободительное движение, и Вы всё более и более выдавали себя. За последние три года Вы развернули перед нами, простыми верующими Русскими людьми, картину таких деяний и воззрений Ваших, от которых нас бросает в ужас и холод.

Всё началось с несчастной Русско-Японской войны. Её позор подготовил и завершил Ваш близкий друг, граф Витте.

Что делали Вы во время этой войны? Вы, первосвятитель Русской Церкви! — Вы стояли «выше и вне политики..»

Страдал народ, умирали его сыны, лилась кровь, смута росла внутри, волновались окраины, неистовствовала печать, бранью Царя и Правительства она мутила население, издевалась над Верою, глумлением гасила патриотизм...

Я помню картину, появившуюся в одном из журналов в начале войны; Русский народ, окруживший Царя, обнажившего меч, а впереди всех,

* Петров Григорий Спиридонович - (р.1868) священник, лидер Кадетской партии, депутат Государственной Думы. 3а активную политическую деятельность лишён сана; восстановлен Поместным Собором 1917-18 гг.

в порыве вдохновения, фигура митрополита Антония, высоко поднявшего свой Крест... Вот каким хотели Вас видеть Русские люди, не евреи и освободители, радовавшиеся позору Родины, а Русские патриоты. Какою это оказалось иронией по отношению к Вам, Ваше. Высокопреосвященство! Вы ездили на заседания, подписывали бумаги, принимали посетителей, — бездушная, формальная работа Ваша шла по-прежнему в Синоде. Но Вы не явились к Царю, Вы не поднимали упавших в унынии душ Русских людей, Вы не согревали скорбных сердец, Вы не обратились к народу ни с единым призывом, Вы не ограждали его от развратностей. Вы были «выше и вне политики»!

Покровительствуемый Вами Гапон поднял восстание рабочих. Покровительствуемый Вами Антонин в своих дерзких речах доказывал, что Самодержавие есть языческий строй жизни, растлевал священные догматы Святой Троицы, чтобы оправдать конституцию, звал и дозвался «Мордозаев" в Государственную Думу, а защитников и верных сынов Самодержавия он же сравнивал с поклонниками Далай-Ламы, целующими в хвост коня, на котором сидит их владыко. Дерзко он выбросил, наконец, из молитв церковных о Царе слово «Самодержавный" и всё-таки остался безнаказанным*.

Покровительствуемый Вами Петров сеял вражду, смуту, искажая Евангелие, проповедуя в одно и то же время и толстовщину и призывая крестьян к погромам. Покровительствуемый Вами архимандрит Михаил, профессорствуя в Академии, воспитывал будущих пастырей и учителей духовно-учебных заведений в духе социализма. Вы опять молчали: — Вы стояли и «выше и вне политики"!..

Но бывают времена и обстоятельства, когда молчание имущего власть хуже открытой, самой ожесточенной проповеди неверия, измены и безумия.

[777]

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГЛАВНОГО СОВЕТА СОЮЗА РУССКОГО НАРОДА А.И. ДУБРОВИНА МИТРОПОЛИТУ С.-ПЕТЕРБУРЖСКОМУ АНТОНИЮ, ПЕРВЕНСТВУЮЩЕМУ ЧЛЕНУ СВ.СИНОДА. (окончание)

Только самый злобный враг Родины в дни внешней войны начнет заниматься внутренними реформами, этим занялся Витте, и к нему примкнули Вы. Граф Витте в роли спасителя Русской Церкви от «паралича"! Что может быть отвратительнее и чудовищнее этого зрелища!.. Но Вы читали в Комитете Министерств его записку; Вы, минуя Синод, отстранивши К.П. Победоносцева, воспользовались его болезнью, в Комитете Министров, в светском учреждении, где сидели и иноверцы, стали обсуждать реформы Церкви, отменять духовную цензуру на разврат верующих; безмолвно соглашались на умаление Православия и торжество сект, раскола и иноверия.

Только Воля Государя повернула дело и направила его к обсуждению в Cинодe. В этих недоразумениях пострадала и идея Церковного Собо-

* В начале 1920-х гг. епископ Антонин (Грановский) примкнул к обновленчеству, возглавив созданный им «Союз церковного возрождения».

ра, для всех нас дорогого, пострадала и идея Патриаршества, столь нам вожделенного, потому что эти идеи Вы выдвинули революционным путем и связали их с позорным именем Витте, который в них видел только средство более глубокого революционирования Русского народа.

При гласных и негласных пособиях гражданской и церковной власти, при Вашем безмолвии и потакательстве рясофорным крамольникам, дело революции шло успешно: бунтовал «Потёмкин", бунтовали запасные, бунтовали рабочие, бунтовали академии и семинарии, гибло народное достояние, поджаривая на горячих плитах Русских патриотов-рабочих, расстреливали губернаторов, солдат, казаков, полицейских. Шайки грабителей врывались среди бела дня в банки и общественные учреждения, в винные лавки и почтовые конторы, на фабрики и заводы, в магазины и жилища частных лиц и, нагло угрожая смертью, и часто зверски убивая, расхищали деньги и драгоценности. Прошло под такими знамениями и 17 Октября. Русская жизнь целиком потекла под аккомпанемент револьверных выстрелов и свист разрывающихся бомб. Человеческая кровь полилась как вода. В это время, друг Вашего друга Витте, князь Оболенский, из акциза перешел в Синод и стал обер-прокурором. Это был Ваш, единомышленник. Тут Вы не стали «вне и выше политики!" Вы не протестовали против затей либерального обер-прокурора; Вы послушно, по его указке, писали послания, оправдывая умаление Царской Власти, пропускали безмолвно в тнодальном органе «Церковные Ведомости"статьи, напоминавшие писания оскорбительных органов еврейского пошиба. Вы же, по указке князя Оболенского, постыдно передали на обще-церковное глумление доблестного Московского митрополита за правдивое слово, которым он осудил бунты и измены. О, история не забудет, как подписывался этот позорный и ложный акт осуждения мужественного пастыря; как без заседания Синодa no домам его членов вынужденного под давлением, под Вашей подписью, собрались поодиночке, подписи членов Синода, не знавших, что подписываемое ими определение уже печатается в «Правительственном Вестнике" для успокоения общественного мнения! Вы стояли «выше и вне политики!"

Один ли митрополит Московский пострадал? Гнали и гонят всякое духовное лицо, если оно выступит открыто за патриотическое дело. Услали в Соловки игумена Арсения; изгнали из Москвы епископа Никона; изгнали из Ярославля о. Илиодора, изгнали, опозорили, лишили мест и должностей многих других патриотов из духовных лиц, имена которых я не хочу упоминать, чтобы не подвергнуть их опять злобе и мстительности духовных кадет. Патриотов гнали, Антонин же на месте; Сергий*, служивший крамольникам кощунственную панихиду по бунтовщику

* Имеется в виду ректор С.-Петербуржской Духовной Академии епископ Сергий (Страгородский), будущий Патриарший Местоблюстителъ,а с 1943г. Патриарх.

Шмидту, на месте, и Вы его защищали даже тогда, когда у него обнаружилась в академии, по его вине, кража денег, Вы эти деньги пополнили; на месте и Исидор, который в течение 4 лет в трех епархиях не удержался в викариатстве и отовсюду переводился по усиленным про събам епархиальных владык, не знающих, что делать с этим Вашим другом и приближённым, действующим в либеральных партиях, кадет-ствующим в Нижегородском «Белом Знамени», вопреки монархическим тенденциям его членов, похваляющимся письмами Витте и Вашими, проживающим во время частных приездов в Северную столицу на даче у митрополита Петербуржского в качестве его друга, приближенного и единомышленника...

Ещё повторяю: всё свободомыслящее и религиозное в среде церковных деятелей; всё, склонившееся к политиканству, в сторону левых и крайних партий, — всё это почему-то оказалось около Вас и укрывается теперь под Вашей защитой.

Между тем, Вы «вне и выше политики!" Но, в таком случае, не умываете ли Вы руки подобно Пилату? И водою ли? Не кровью ли Русского народа?! Можно ли, в самом деле, при переживаемых обстоятельствах стоять «вне и выше политики*?! И Вы не стояли вне её, но Вы имели свою политику, увы! пагубную для Русского духовенства, Вам подчиненного, и для Русского народа. Несчастное Русское духовенство, которое, в девяносто девяти случаях из ста, всё сплошь национально, патриотично и предано Самодержавному Монарху, сбито с толку этой Вашей политикой. Оно по настоящее время ещё не получило в сущности никаких разъяснений о том, какую политическую партию поддерживать: оно, по Вашему мнению, тоже должно быть «вне политики". Но, ведь оно избирается в Государственную Думу, в Государственный Совет; оно во всем должно руководить народом, кроме... участия народа в выборах в Думу. Намеренно, под Вашим давлением и по указаниям князя Оболенского, по указаниям Витте, духовенству нашему даны затемняющие дело разъяснения и указания, на чьей стороне стоять: стойте, мол, за тех, кто за Царя Православного и за Веру истинную. По-видимому, все здесь хорошо, но в сущности, — что это, как не высокой степени провокация! В то время, когда спор идет «о Самодержавии Царя", Вы подставляете вместо слова «Самодержавный" — «Православный", и на этом успокаиваетесь. Но, ведь в России, не только Православный, но и Самодержавный Царь. Наименование Царя Самодержавным вошло в Основные Законы; сам Царь заявил, что его Самодержавие остаётся таким же, как оно было встарь; из церковных молений не выброшен этот дорогой для Русского сердца титул Царя. И при всём том Ваше Высокопреосвященство, 16 Октября сего года, когда епархиальный съезд духовенства и мирян Вашей епархии вырабатывал текст телеграммы Государю, — Вы не включили в текст телеграммы слово «Самодержавный", находя, что это «политика». Не слишком ли далеко Вы зашли в Вашей политике стоять «вне и выше политики"!? Один из членов съезда мирянин просил, молил съезд включить слово «Самодержавный»- в телеграмму, просил занести его отдельное мнение об этом в протокол, ездил с председателем съезда к Вашему Высокопреосвященству — и остался ни с чем. Священники, отводя его в сторону, заявляли, что они с ним согласны, но... это, мол, неудобно, вероятно, потому, что может не понравиться митрополиту!..

Я оглашаю этот возмутительный факт, чтобы все видели и знали, какова политика «вне политики" у первенствующего митрополита и почему духовенство русское, в годину смуты, было остановлено в своем патриотическом порыве и бросило паству в разгар политической борьбы на произвол судьбы, по приказу и наказу свыше.

Русское духовенство, по воле Государя, призвано в Думу и Государственный Совет. В Государственном Совете оказались и Вы, Ваше Высокопреосвященство. Но как только там нужно было сказать ясное слово осуждения крамоле, Вы немедленно ушли из состава Государственного Совета, сославшись на обилие дел Синодcкиx, которых у Вас было гораздо больше в то время, когда Вы соглашались пойти в члены Государственного Совета, чем тогда, когда Вы от этого звания отказались. Зато Вы милостиво принимали Огневых, Поярковых и Афанасьевых — крамольных иереев — членов Государственной Думы, из революционного её состава. Вы не спросили о. Афанасьева, почему он подписал проект о свободе неверия. А в Предсоборном Присутствии Вы заявили, — Слава Богу, один против всего Присутствия — о своем согласии с крамольной Цумой в её намерении лишить Православную Церковь её первенствующего и господствующего положения.

Газеты оповестили тогда, что Вы это делали из служения чистой евангельской идее самоотречения и по своей глубокой религиозности. Так, по крайней мере, об этом поведали газеты.

Не по этой ли же идее Вы опозорили торжество открытия мощей Преподобного Серафима, предав гласности, на соблазн верующим, тайный по существу протокол осмотра останков Святого, как будто это был обычный полицейский протокол осмотра могилы. Не по этой ли идее Вы письмом в «Новое Время" (новая форма поучительного слова первосвятителъского, Вами открытая), защищали мощи Преподобного и ссылались при этом, для большей убедительности, не на Слово Божие и учение Св.Отец, а на мнение либерального профессора. Мы же до сего времени полагали, что в вопросах религиозных, наоборот, профессора должны ссылаться на учительное и авторитетное слово первосвятителя.

Не по этой ли идее Вы, не сказавши далее поучения при открытии мощей Преподобного Серафима, скрылись от сотен тысяч Православного верующего народа, собравшегося к целебноносному источнику дивного старца и действительно излучавшего и видевшего множество чудес и исцелений, и, на соблазн России, поспешили искать себе исцеления и утешения у другого, для Вас более привлекательного, источника в весёлом Кисловодске, по известной Вам и нам причине, Вами столь излюбленной. Да, там покойнее и веселее чем среди серого святого Русского люда, заветным святыням которого: Православию, Самодержавию и глубокому народному патриотизму Вы не сочувствуете, стоя вне политики, и не только сами не сочувствуете, но и «хотящих внитш препятствуете, запрещая Русскому духовенству основывать, утверждать, укреплять и поддерживать отделы преданного вере, Царю и Родине Союза Русского Народа. Для патриотов у Вас нашлось слово осуждения: они — террористы — они забрасывают камнями противников. Но на нашей совести, владыко, нет ни одного случая насилия: камней мы не бросали; между тем, для тех, у кого на совести бомбы, браунинги, грабежи и реки крови — для тех у Вас не нашлось слова осуждения, мы ещё не слышали этого слова из уст нашего Первосвятителя!.. Что это?

Из суждений Предсоборной Комиссии видно, что Вы уверенно и надежно шествуете к Патриаршеству. Над каким же народом Вы будете Патриархом? Ведь, создалось такое положение: народ шёл к Вам, Вы от него; Вы идете к кадетам и всякого рода освободителям, а они от Вас. И кому же из святителей Русских вы захотели подражать? Святым Петру, Алексею, Ионе, Филиппу? Каким Патриархам Вы подражали; Гермогену, Филарету, Никону? Но Никон, хотя и из полумордовского рода, хотя и загнанный в ссылку и обиженный, не согласился всё таки пойти ни к бунтовщику Стеньке Разину, ни даже в Киев на святительство, ибо «не мыслил зла Царю Богоданному» (даже обидчику) и народу Русскому. Не берёте же Вы примера с Игнатия, который, стоя некогда тоже «вне и выше политики», служил крамольникам Московским — Сигизмунду и Лже-Дмитрию — и помазал Марину? Ваше Высокопреосвященство!

Как Русский патриот и Православный верующий человек, я не мог молчать и всё сказал, что требовало моё исстрадавшееся русское сердце. По моему глубокому убеждению, перед Вам два выхода: или станьте на высоте Вашего положения и дайте благословение Русским Православным людям, стоящим за Веру, Самодержавного Царя и Русский народ, призовите к этому же духовенство и не гоните его за патриотизм, или... или уйдите. Иных выходов нет; настоящее положение невыносимо, не гоните русских патриотов отрадной Церкви, в которой Вы перво-стоятелъ и первосвятитель. Вы стали немощны телом. Может быть, в слабом теле Вашем уже не будет мощно действовать дух... Тогда уступите свое место иному, могущему.

Среди архипастырей русских найдутся, мы уверены, крепкие столпы Веры, патриотизма и преданности Царю Русскому, Самодержавному, народу свято-Русскому, Православному. Пусть такой первосвяти-телъ не угоден будет евреям и еврействующим, пусть бешено опрокинутся на него либералы, кадеты, революционеры, пусть даже мученически прольется его кровь от руки злодеев-крамольников! Лилась же и льется на Руси кровь Русских невинных людей и многих верных слуг царевых. Мы окружим такого первосвятителя благоговейной преданностью, мы станем около него стеной, а по смерти сама могила его станет нам источником живой силы и вечного воодушевления.

Я пока кончил. «Еже писах, писах!» Простите, владыко, за слово укоризны, за жесткое слово, невольно вырвавшееся у меня. Пред саном святителя я благоговею, а лично против Вас, как человека, у меня нет ни гнева, ни раздражения; но я буду бороться, не страшась ничего, до гробовой доски, отдам всю жизнь до последней капли крови за торжество священных для меня начал: Святой Веры Православной, Самодержавного Русского Царя и великого Русского Народа.

2 Декабря 1906 года Александр ДУБРОВИН

«Русское Знамя». 6 Декабря 1906.

[777]

ОТВЕТ МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ

Многоуважаемый Петр Петрович*.

На гнусное письмо г.Дубровина отвечать не буду. Оно все почти лживо и тенденциозно. Но мне хотелось Вас ознакомить с моими на него возражениями и вчера набросал я их бегло. Посылаю. Вас могут расспрашивать и самим Вам б.[ыть] м.[ожет] интересно узнать мои возражения. Если можно, — по миновании надобности мне их возвратите. Здоровье мое улучшилось. Предполагаю завтра приехать в Заседание. Благослови и храни Вас Господь. С сердечным Вам почтением

Ваш покорный слуга Митрополит Антоний. 1906 Декабря 7.

По поводу письма Дубровина.

Отказался служить молебен по крайнему недосугу и указал пригласить викария. Это обычный порядок даже и в назначении богослужений в храмовые приходские праздники.

На вопрос: стали бы Вы служить Октябристам молебен, — ответил: тоже не мог бы. Затем, в виду недовольства Дубровина и сопут-

* Взято из: «Русское прошлое», историко-документалъный альманах, книга 5. С.-Пб. Изд-во «Logos». 1994. Сс.20-29. За пояснениями к тексту мы отсылаем любознательного читателя к Сс.28-39 этого же издания, отметив лишь, что данный документ был адресован П.П. Извольскому, придворному Государя, бывшему в 1906-1909 гг. обер-прокурором Святейшего Синода. Полагаем, что оба эти документа - как письмо А.И. Дубровина, так и ответ на него Высокопреосвященнейшего Владыки Антония (Вадковского) достаточно характеризуют и личности и эпоху.

стпвовавших ему моим отказом, счёл необходимым заметить, что ими, очевидно, руководит не желание молиться, тогда и простой священнической службы было бы достаточно, — а тщеславие, — стремление выделить себя из других. При этом указал на их нетерпимость, употребление насилия и террора, разумеется газетную травлю достойнейших Архиепископов — Ярославского и Херсонского. В заключение высказал свой взгляд , что «для меня закон — самодержавная воля ГОСУДАРЯ. Он благоволил дать Манифест 17 Октября, и я обязан содействовать мирному его проведению в жизнь. Если же ГОСУДАРЬ отменит Манифест, буду всех учить повиноваться воле ГОСУДАРЯ*.

На этом беседа окончилась, и она собственно относилась к Союзу Русского Народа, представители которого у меня были, а не к правым партиям вообще, — как утверждает Дубровин.

Утверждение, что я получил степень доктора [богословия — авт.] за то же сочинение, за которое удостоен степени магистра, — ложь. Утверждение, что я отравил терзаниями душу Владыки Палладия, — ложь. До последней минуты жизни он относился ко мне с любовию, как к сыну, и я чтил его, как отца.

Финляндскую епархию, по словам Дубровина, открыли для меня. А Новгородскую для кого? — Со смертию митрополита Исидора одновременно из митрополии выделили эти две епархии, в интересах пользы дела.

Бобрикова я знал лично и службу свою в Финляндии он начал при мне. Его хоронили в Сергиевой пустыни и я отпевал его и речь говорил. Тоже было и в отношении к Плеве. Чухнина, Сахарова, Козлова, Мина* я совсем не знал, при погребении их не участвовал не по своему нежеланию, а потому и речей не говорил. Митрополитом я стал помимо многих заслуженных иерархов, но на это была воля ГОСУДАРЯ, а не какое-либо мое искательство.

Дубровину угодно приписать меня к левым. — Это гнусная клевета. Никогда моих симпатий к ним не было и быть не может. Их стремления противны моему духу и моим убеждениям, как христианина и священника. Никакой формы самочиния я не люблю и не выношу.

За веру Православную, за ЦАРЯ Самодержавного и за народ Русский православный я душу отдам, но не под знаменем таких людей, как Дубровин и ему подобных.

Ко всем епископам имею братскую любовь. Своих викариев воспитываю в истинных слуг ЦАРЯ и Отечества. Я просил бы г.Дубровина указать из бывших моих викариев, теперь самостоятельных епископов, хоть одного неблагонадежного.

Петрова поддерживал не я, а аристократия, называвшая меня гонителем его. Теперь Петров состоит под судом. Гапона поддерживал тоже не я, а покойный Министр Плеве. Его пустили руководителем в рабочие союзы не только без моего ведома, но и вопреки моему запрещению. Архимандрит Михаил вырастал в Казанской Академии, — разумею студенчество его. В Петербуржскую же Академию был определён профессором, как подававший надежды молодой ученый. Как только обнаружилось его политическое направление, он немедленно уволен был со службы, и не по вмешательству Святейшего Синода, а по моему о том в Синод представлению.

Дубровин называет меня другом Витте. Но я и в знакомстве с ним никогда не состоял и не состою. В Комитет же Министров на три заседания был им приглашён с ВЫСОЧАЙШЕГО соизволения. О реформах Церкви рассуждений там не было. Синодa я не миновал, но совещался с ним по вопросам, подлежавшим обсуждению в Комитете Министров. Митрополит Московский глумлению никогда не подвергался. Про токол, правда, по домам разносили, но прежде чем его подписать, я его исправил так, чтобы никакой тени на митрополита не падало, ибо он был совершенно прав. А содержавшийся в протоколе призыв архиереев руководиться началами мира и любви разве позорен? Что протокол уже набирался в «Правительственном Вестнике", когда его ещё только подписывали, узнаю в первый раз от Дубровина.

Вор академический — бывший эконом; об этом идёт дело. Никого я тут не защищал, и денег не пополнял. Их должен внести виновный.

Факт о невнесении слова «Самодержавный» в телеграмму. Да разве в телеграммах полный титул ГОСУДАРЯ пишется? Вся телеграмма была проникнута верноподданическими чувствами и удостоилась ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО от ГОСУДАРЯ ответа.

Я принимал Огневых,. Поярковых, Афанасьевых? Да, один раз принимал, но вместе с оо. Горчаковым и Буткевичем, чтобы отдать их под руководство сих последних, о чём Дубровин предусмотрительно умолчал.

Поучение при открытии св.[ятых] мощей в Серове я говорил, — и тут Дубровин лжёт. От массы молящихся в Сарове не скрывался, а провёл среди них почти весь Июль месяц, подготовляя всё к торжеству открытиия св.[ятых] мощей. Уехал в Кисловодск лечиться, и не считаю грехом пользоваться Божиими дарами к облегчению болезни. Для меня нужны были воды, солнце и целебный воздух. Это мне известная причина поездки в Кисловодск, а какая известна г.Дубровину, — про то не ведаю.

По желанию Дубровина c[о] своего поста не уйду, а уйду когда повелит мне то ГОСУДАРЬ, возложивший на меня бремя моего нелёгкого служения.

1906 Декабря 6 Митрополит Антоний

[777]

ХРИСТОС СПАСИТЕЛЬ И ЕВРЕЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Глава I

Всем известно, что евангельские сказания о земной жизни Господа Иисуса почти одинаковы в первых трех Евангелиях, но разнятся по содержанию от четвертого; не в том, конечно, смысл, чтобы первые противоречили последнему, а в том, что Ап. Иоанн сообщает о речах и событиях, умолчанных в первых трех Евангелиях, и умалчивает о большинстве тех, кои излагаются тремя первыми евангелистами. Однако между первыми тремя и последним не только нет противоречий, но внимательный исследователь Евангелий легко заметит, что св. Иоанн предполагает своего читателя знакомым со сказаниями Матфея, Марка и Луки и дополняет последние либо снабжает пояснительными замечаниями свою речь о тех немногих событиях, которые описывают и он, и первые евангелисты, как, например вход Господень в Иерусалим, Тайную Вечерю, посещение Петром Гроба Господня и др. Вообще нужно сказать, что, начиная с описания Входа в Иерусалим и предательства Иуды, сказания всех четырех Евангелий сливаются теснее, чем в описании событий предшествовавших. Зато из прежде совершенных чудесных деяний Христовых только одно чудо насыщения пятью хлебами пяти тысяч народа и хождение Спасителя по водам описано всеми четырьмя евангелистами. И вот это-то событие дает нам ключ к раскрытию поставленного в заголовке предмета и, кроме того, поясняет нам отношение Евангелия от Иоанна к первым трем.

Действительно, в первых трех Евангелиях чудо хождения по водам является единственным чудом, совершенным как бы без определенной цели: чувствуется что-то недоговоренное, и недоговоренное сознательно. Это приходит на мысль читателю Евангелий, особенно ввиду одного выражения, вышедшего из-под пера и Матфея, и Марка: «И тотчас (после чудесного насыщения народа) понудил Иисус учеников своих войти в лодку и отправиться прежде Его на другую сторону» и пр. (Мф. 12, 22; Мк. 6, 45). Почему поспешность и настойчивость? Об этом умолчано; умолчано у трех евангелистов и о том впечатлении, которое было произведено на народ чудесным насыщением, хотя при изложении других чудесных событий, например исцеления расслабленного, спущенного чрез крышу, глухонемого, также воскрешения сына вдовы Наинской и др., три первых евангелиста постоянно упоминают об этом. Здесь же о впечатлениях свидетелей чуда говорит только Иоанн, и из его слов ясно, что это чудо преимущественно пред всеми прочими возбудило народный восторг и веру в Спасителя, хотя, как увидим, ненадолго.

В чем же заключается Иоанново пояснение чуда хождения по водам? Оно очень кратко, всего 10 слов, но из них легко понять, почему имело место и это чудо, и настойчивая поспешность Иисуса Христа в отправке учеников чрез озеро и почему прочие евангелисты оставили все это без пояснения.

«Люди, видевшие чудо (насыщения), сотворенное Иисусом, сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно прийти в мир. Иисус же, узнав, что хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один» (Ин. 6, 14-15).

Конечно, свое решение о провозглашении Христа царем евреи отложили до утра; они бы не допустили Спасителя удалиться от них в лодке, но были, вероятно, довольны тем, что Он отправил от Себя учеников и, оставшись с иудеями один, еще менее мог бы сопротивляться их намерению.

Почему же три евангелиста умолчали о причине чудесного хождения Господа по водам, которая, как видим у Иоанна, заключалась в желании Господа избежать их рук и насильственного воцарения? Умолчали по тому же побуждению, как и о воскрешении Лазаря, и о последовавшем затем смертном приговоре над Спасителем, и о воспламенившемся против Него гневе народном, когда Он допустил язычникам в Своем лице надругаться над излюбленной мечтой народа о национальном царе, т. е. после возглашения Пилата: «Се царь вам!» Обо всем подобном приходилось умалчивать, пока продолжало существовать иудейское государство, ибо пояснение этой стороны событий Христовой жизни было бы равносильно доносу на подготовлявшееся тогда народное восстание, на общенародное революционное настроение, вдохновляемое и подогреваемое Синедрионом и книжниками. Священные писатели, ученики Христовы, вполне разумно ограждали себя от подозрения враждебных иудеев в способности к предательству, к доносу на подготовлявшееся великое восстание иудеев против римского владычества, вспыхнувшее со всею силою в 67-м году по Р. X. Так поступали они и при сообщениях о земной жизни Христовой и в дальнейшей своей деятельности. Когда, например, апостол Павел прибыл в Рим, то счел долгом при первом же своем свидании с соотечественниками пояснить, что явился на суд Кесаря «не с тем, чтобы обвинять в чем-либо свой народ» (Деян. 28, 19), но с тем, чтобы самому оправдаться.

Подобная осторожность была уже совершенно не нужна в то время, когда писалось четвертое Евангелие, т. е. после разрушения Иерусалима и еврейского царства Веспасианом и Титом. Не нужно уже было умалчивать св. Иоанну и о тех сторонах евангельских событий, за описание коих могла последовать кара от иудейского правительства, например о том, кто именно усекнул ухо раба архиерейского Малха, тогда как ни один из первых трех евангелистов не решился назвать Симона Петра как поднявшего меч, но все трое довольствуются выражением: «Один из бывших со Иисусом», не называя даже его апостолом или учеником, и только Иоанн называет извлекшего меч и усекнувшего мечом по имени. По этой же причине Синоптики умалчивают о воскресении Лазаря, как приговоренного Синедрионом к смерти мнимого преступника, который, как известно из древнейших сказаний, вскоре же принужден был бежать в Кипр и сверх того очень тяготился напоминаниями о своей смерти и воскресении, ибо иудеи, бывшие и там в большом количестве, всюду следили за христианами и возбуждали против них язычников, а иногда даже просто общественные отбросы, как мы это знаем еще из книги Деяний (14, 2; 17, 5 и др.).

Что касается Лазаря, то имя его вовсе не упоминается в первых трех Евангелиях, если не считать притчи о богатом и Лазаре (несомненно, тоже связанной с имевшим произойти его воскресением), хотя упоминается о Марии и Марфе, так что апостол Иоанн, сообщая о Лазаре, предполагает имена его сестер известными читателю: «Был болен и некто Лазарь из Вифанни, из селения Марии и Марфы, сестер его» (Ин. 2, 1). Иоанн чувствует, что читатели первых трех Евангелий недоумевали, как могло произойти торжественное чествование Христа народом при последнем вступлении Господа в Иерусалим, когда окружающие Его ожидали совершенно противоположного отношения к нему столицы, и «ужасались и, следуя за Ним, были в страхе» (Мк. 10, 32); апостол Иоанн, в свою очередь, подтверждает, что ученики Христовы отговаривали Спасителя от приближения к Иерусалиму, когда Он собирался объявить, что идет воскресить Лазаря: «Равви! Давно ли иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда?» Но все послушали призыва мужественного Фомы: «Пойдем и мы умрем с Ним» (Ин. 11 8, 16).

И вдруг вместо ожидаемого гонения - торжественная встреча с пальмовыми ветвями! Недоумение читателя первых Евангелий рассеивается при чтении четвертого, из которого он узнает, что встрече предшествовало воскрешение Лазаря, привлекшее многих иудеев к вере во Христа (11, 15) и вот евангелист ему подтверждает именно такую связь событий: «Потому и встретил Его народ, ибо слышал, что Он сотворил это чудо» (12, 18). Из прочих евангелистов только Лука дает намек на особое побуждение верующего народа прославить прибывшего Спасителя: «Все множество учеников начало в радости славить Бога за все чудеса, какие видели они, говоря: "Благословен Царь, грядущий во имя Господне!"» и пр. (Лк. 19, 37, 38). По указанным же причинам Лука не мог пояснить, что здесь разумелись не столько чудеса Христовы вообще, сколько бывшее незадолго пред тем воскрешение четверодневного мертвеца. Отрицатель же этого события Ренан не мог в своей книжке объяснить и события торжественного входа и последовавшего затем приговора над Спасителем.

Итак, умолчание одних евангелистов о том, что поясняет четвертый, зависело от назревавшей во времена Спасителя еврейской революции, руководимой Синедрионом. Из вышеприведенных евангельских эпизодов выясняется уже и другая, не замеченная библейской наукой истина, именно та, что еврейская революция весьма тесно соприкасалась с земною жизнью Христа Спасителя и вообще определяла собою (конечно, по особому попущению Божию) многие евангельские события; далее мы увидим, что она же была главною причиной возникшей против Христа народной ненависти, возведшей Его на крест.

Имеем ли мы какие-либо иные исторические данные о том, что разгоревшееся с такою страшною силой в 67 году восстание иудеев назревало давно и временами вспыхивало в продолжение всего первого века нашего летосчисления? Конечно, имеем. Не будем распространяться о крайне свободолюбивом и мятежном настроении иудейского народа на протяжении всей его истории, которое начиналось с эпохи царя Давида (2 Цар. гл. 15-18 и 20) и дошло до высшей степени напряжения в эпоху братьев Маккавеев; скажем только о том, что самый горячий друг народа - пророк Иеремия почти четверть своей обширной книги посвятил на то, чтобы убеждать соотечественников не восставать против неодолимой силы царя Вавилонского, но не мог добиться цели своих увещаний даже тогда, когда Иерусалим и храм были уже разрушены, почти весь народ отведен в плен, а осталась только немноголюдная чернь, которая все-таки с безумной отвагой бросалась на представителей вавилонской военной власти и тем приговорила к смерти весь остаток народа, а страну свою - к окончательному опустошению. В подобном же настроении были иудеи и в эпоху земной жизни Христовой. Не имея еще возможности под бдительною властью римлян организовывать восстания в городах, их вожди увлекали своих последователей в пустыни, но, конечно, и эти попытки были подавляемы военной силой римлян. Вот слова члена Синедриона Гамалиила, сказанные вскоре после Вознесения Господня. «Незадолго пред сим явился Февда, выдавая себя за кого-то великого, и к нему пристало около четырехсот человек; но он был убит, и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли. После него во время переписи явился Иуда Галилеянин и увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассеялись» (Деян. 5, 35, 36). Вероятно, о них же упоминал Господь, называя их татями и разбойниками (Ин. 10, 8 ).

Подобные предприятия бунтовщиков продолжались и во время апостольской проповеди. Когда апостол Павел был арестован в Иерусалиме, то тысяченачальник спрашивал его: «Не ты ли тот египтянин, который пред сими днями произвел возмущение и вывел в пустыню четыре тысячи человек разбойников?» (Деян. 21, 38). Из Евангелий мы знаем, что и роковой «Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство» (Лк. 23, 19 и 25) и, конечно, этим самым привлек на свою сторону народное сочувствие, выраженное в столь настойчивой форме пред Пилатом и подогретое первосвященниками и членами Синедриона (Мк. 15, 11).

Итак, приняв к сведению революционную настроенность иудеев, поддерживавшуюся Синедрионом, мы теперь не только совершенно ясно поймем события, окружавшие чудесное насыщение пятью хлебами пяти тысяч людей, уразумеем и то роковое значение, которое имели эти события в земной жизни Христа Спасителя, - «Люди, видевшие чудо, сотворенное Иисусом, сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно прийти в мир», и решил «прийти, нечаянно взять Его и сделать царем» (Ин. 6, 14-15).

Совершенно понятно теперь, почему именно это чудо, а не какое-либо другое произвело подобное влияние на революционный народ. Они нашли во Христе то, что всего нужнее иметь, но и всего труднее достать для восстания - готовый хлеб. В то время невозможно было запасаться пушками и бронепоездами: дело решалось живой силой людей и холодным оружием, но достать запас провианта под бдительным наблюдением римлян было невозможно в пустынных местах, где, как мы видели из книги Деяний, повстанцы сосредоточивали свои силы. Во время Моисея в пустыне аравийский хлеб посылался восставшему против египтян Израилю прямо с неба; теперь новый пророк может делать то же, что творил Господь в древности, и нужно хоть силой принудить Его стать во главу народного восстания. Господь избежал их рук таким способом, какого никто из народа не мог предвидеть: Он ушел от них по воде, как по суху. Теперь цель этого последнего чуда совершенно ясна.

Разумеется, это тайное удаление Христово было вовсе не по сердцу иудеям. Апостол Иоанн несколько глав своего Евангелия посвящает дальнейшим беседам их со Христом, в коих они напоминают Ему о небесном хлебе при Моисее и требуют продолжения чуда. Конечно, они прямо не могли говорить о желаемом восстании, но, когда Господь начинает раскрывать Свое учение об ином хлебе, хлебе духовном, и затем о хлебе Новозаветном, евхаристическом, который есть Его пречистое тело; когда Он затем обещает уверовавшим в Него иудеям нравственную свободу вместо политической и говорит о малоценности последней, то народный восторг, возбужденный чудом над пятью хлебами, постепенно переходит в ропот, а затем эти беседы, возобновившиеся в Иерусалиме, кончаются тем, что люди берутся за камни, чтобы умертвить Того, Кого так недавно хотели провозгласить царем. Читайте Евангелие от Иоанна, и вы увидите, что отказ Спасителя от этого избрания и последовавшие за тем беседы, несочувственные для готовившегося восстания, и были поворотным пунктом в отношениях иудеев ко Христу Спасителю; отсюда началась народная вражда, поколебленная чудом воскрешения Лазаря, но ненадолго.

Впрочем, обратимся к евангельскому повествованию.

[777]

ХРИСТОС СПАСИТЕЛЬ И ЕВРЕЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (продолжение)

Пока Господь, обесценивая земные надежды Израиля, обещал верующим вечную жизнь только на словах, это не могло увлечь многих, а многих, Иванов А. Явление Христа народунапротив, отталкивало от Него, как несбыточное обещание. Народ ищет Иисуса на месте насыщения пятью хлебами и, не найдя Его, с недоумением садится во вновь пришедшие с того берега лодки и с удивлением находит Его в Капернауме, куда невозможно было прийти раньше, ибо лодок с вечера ни одной не осталось. «Равви, когда Ты сюда пришел?»

Господь не отвечает на их вопрос, но упрекает их: «Вы ищете Меня не потому, что видели чудо, но потому, что ели хлеб и насытились. Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий» и пр. Это не укор за чревоугодие: ведь вчера еще народ, увлеченный слушанием Божественных словес, забыл о насущном хлебе, последовав за Христом в пустыню. Нет, Господь не доволен тем, что у них на уме опять земное, временное - восстание против римлян, военные приготовления и прочее, что все равно окончится смертью, как и победоносное шествие их предков чрез пустыню. «Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет» (Ин. 6, 49, 50). До этих слов иудеи все еще не теряли надежды убедить Христа сделаться для них вторым Моисеем - Предводителем и спрашивали: «Что нам делать, чтобы творить дела Божии?», ссылаясь на чудесное водительство Моисея, и прибавляли: «Господи, подавай нам всегда такой хлеб» ибо тогда успех восстания будет обеспечен. Но дальнейшие слова Христовы о духовном хлебе и о жизни вечной совершенно обезнадежили горячие головы иудеев, и даже многие из учеников Его потеряли в Него веру (ст. 64), «отошли от Него и уже не ходили с Ним» (ст. 66). Видно, что тогда же отошло от Христа сердце Иуды и Он сказал: «Не двенадцать ли вас избрал Я, но один из вас диавол» (ст. 70). Решительное значение сего события доказывается и следующим стихом, на который толкователи не обращают должного внимания. «После сего Иисус ходил по Галилее, ибо по Иудее не хотел ходить, потому что иудеи искали убить Его» (7, 1). «После этого», т. е. после этой беседы, бывшей в Капернауме Галилейском. Очевидно, о ней было донесено в повстанческую ставку, т. е. в Синедрион, как впоследствии и о воскрешении Лазаря (11, 46), и там решили разделаться с новым Пророком, призывавшем народ на иной путь жизни, как они разделались и с Иоанном Крестителем (Мф. 17, 12; Мк. 9, 13), отвечавшим на вопросы народа: «Что нам делать?» - указаниями чисто нравственного характера и не поддерживавшим его шовинистических надежд (Лк. 3, 7, 8 и 11).

Насколько клерикальная и даже народная вражда против Спасителя начала теперь принимать деятельный (активный) характер, это ясно видно из дальнейших деяний и словес Христовых. Когда братья Его зовут на приближавшийся праздник кущей, он говорит им о ненависти к Нему мира и приходит в Иерусалим не явно, но как бы тайно (Ин. 7, 7, 10); но, придя и возбудив благоговейное удивление народа к Своему учению, Он не стесняясь и, по-видимому, без явной причины говорит: «За что ищете Меня убить» (ст. 19). Слова эти были настолько неожиданны, что «народ сказал в ответ: не бес ли в Тебе? кто ищет Тебя убить?» (7, 20). Однако как бы в подтверждение слов Христовых вскоре «искали схватить Его», сперва в народе (ст. 30), а потом нарочито присланные слуги фарисейские (ст. 32); но никто не возложил на него рук (ст. 30). Последнее выражение (ст. 8, 20) имеет более существенный смысл, чем это кажется с первого взгляда. В другой статье («Лобзание Иуды») мы поясняли словами Пятикнижия, что законом Божиим, коим управлялся иудейский народ, воспрещено было осуждать кого-либо без ответственных доносчиков, которые, обвиняя в чем-либо человека, должны были возложить на его голову свои руки и после смертного приговора первые бросают в него камни (Лев. 24, 14; Втор. 17, 4-7). Этого-то никто не взялся выполнить над Спасителем, ибо донос клеветнический строго карался по закону: он подвергал доносчика той участи, которую он готовил для своей жертвы (Втор. 19, 19). Читайте историю Сусанны и двух старцев (Дан. 13), жены, взятой в прелюбодеянии (Ин. 8 ), осуждения Стефана архидиакона, наконец, суда над Самим Господом Иисусом Христом и над апостолом Павлом в Синедрионе, и вы увидите, что нелегко бывало врагам правды обходить этот мудрый закон.

К чему же хотели придраться враги Христовы, пытаясь Его теперь арестовать? Конечно, они не могли предъявить ему обвинений в нежелании участвовать в восстании; поэтому они, видимо, возвращались к старому - к исцелению Христом расслабленного в день субботний, хотя это исцеление, совершенное в Иерусалиме, предшествовало чудесному насыщению в Галилее, куда Господь беспрепятственно тогда удалился из столицы, сказав иудеям обличительную речь по поводу их ропота на исцеление. И если теперь, по возвращении из Галилеи, Спаситель снова оказался принужденным оправдывать совершенное в субботу исцеление, то, конечно, по той причине, что это событие, как совершенное без свидетелей, вероятно, толковалось Его лживыми врагами в качестве обыкновенного лечения и могло служить для недобросовестных людей предметом обвинения в нарушении субботнего покоя, которое по закону Божию, данному чрез Моисея, каралось смертью (Чис. 1, 33). Спаситель всегда победоносно опровергал попытки Его в нарушении субботы, когда совершал исцеления в этот день и повергал в стыд обвинителей при общем одобрении Его слов народом (Лк. 13, 17; ср.: 14, 4-6). Но в настоящее время, когда стало ясно, что Иисус Христос не сочувствует задуманному восстанию, злоба Синедриона и иерусалимских фанатиков-революционеров достигла такой степени, не имея возможности открыть действительную причину своего ожесточения, опять поднимают дело об исцелении расслабленного; но Господь хорошо разумел, в чем действительная причина их вражды, и потому, сказав еще два слова о законности исцелять в субботу страдальцев (Ин. 7, 22-24) и препобедив новую попытку фарисеев обвинить Его в нарушении закона по делу о женщине, взятой в прелюбодеянии, на другой же день после Своего прихода в Иерусалим снова обращает слово к жаждавшему политической свободы народу иудейскому и говорит ему о той высшей, духовной свободе, которую принес Он на землю Своим учением. В этот день, как и накануне, народ колебался между верою и ожесточением сердца (7, 31; 8, 30). Искреннее слово Спасителя, Его убежденная исповедь о Своем послушании Отцу, Который послал Его, - все это вливало святую веру в сердца слушателей, но они не могли оторвать своих сердец от излюбленной мечты о восстании против римлян под руководством ожидаемого Мессии, об истреблении всех своих врагов и о покорении себе всего мира, основывая эти надежды на ложном толковании 7-й главы пророка Даниила и иных пророчеств. Такое, и только такое, понимание тогдашней настроенности слушателей Христовых поясняет нам уместность и последовательность тех слов утешения, которые простер Господь к этим уверовавшим в Него людям. Слова же эти были такие: «Если пребудете в Слове Моем, то вы истинно Мои ученики и познаете Истину, и Истина сделает вас свободными».

Раньше о свободе никакой речи не было: Господь отвечает на тайные мысли и желания слушателей. Но ответ этот не понравился толпе. «Ему отвечали: мы семя Авраама и не были рабами никому никогда, как же Ты говоришь: сделаетесь свободными?» Был ли этот вопрос провокационным с целью вызвать Спасителя на упоминание о римском иге, как после вопрос о динарии и оклеветание Христа пред Пилатом в том, будто он называет Себя Царем и не велит платить дань Кесарю (Лк. 23, 2), когда угрожали и самому Пилату доносом на него Кесарю (Ин. 19, 12), или здесь обнаружилась только крайняя ненависть к римскому игу, которого народ не хотел признавать как факт? Возможно, что здесь было то и другое. Юридически еврейский народ, как и большинство народов, влившихся в Римскую империю, имел автономию, которую римское правительство старалось урезывать (Ин. 11, 48), а иудейская революционная теократия старалась расширять (Ин. 18, 30, 31); при таких условиях настроение народных масс бывает раздвоенное: между собою люди плачутся на свое порабощение, но, если им со стороны укажут на их подчиненность, они начинают гордо говорить о своей автономии и о своем равноправии с покорившим их племенем. Так именно чувствовали и говорили еще недавно жители Финляндии о своих отношениях к России. При подобном раздвоенном настроении людей прежде всего отсутствует искренность, и вот, думается, в чем причина того, что Господь как бы неожиданно начинает обличать своих собеседников в сатанинской лживости, называет их сынами лживого диавола и лжецами (8, 55), снова (ср., 6, 49, 50), обещая уверовавшим в Него блаженное бессмертие взамен земного царства (8, 51). Но тогда беседа окончилась только охлаждением народа к Спасителю, а теперь, когда окончательно выяснилось, что Он ни во что ценит политическую свободу и вообще все блага временной жизни человека и народов, Его собеседники, вдвойне раздраженные еще и прямыми укоризнами против себя, берутся уже за камни, чтобы забросать ими Учителя.

В этой беседе, нужно сказать, с особенною ясностью сказалось противопоставление христианской, нравственной свободы свободе политической в словах, которые в большинстве толкований остаются непонятными; но они более чем понятны в нашем изъяснении смысла сей беседы. Вот эти слова: «Раб (каковы суть иудеи) не пребывает в доме вечно: сын пребывает вечно. Итак, если сын освободит вас, то истинно свободны будете» (8, 35, 36). Истинная свобода, противовес мнимой, есть свобода нравственная, христианская, в которой и христианин пребывает вечно, и народ, сохраняя ее, пребудет вечно в доме Отца Небесного вместе с Его Сыном, т. е. в Церкви Христовой, и даже здесь, в земле обетованной, откуда рабы греха, хотя они и семя Авраамово (8, 37), могут быть изгнаны и заменены другим народом или народами, как это и было, согласно другому предсказанию Спасителя (Мф. 21, 43; Лк. 19, 43, 44), и притом именно тогда, когда они надеялись утвердить свободное еврейское царство при Веспасиане и Тите. Понятно, что подобные предостережения вызывали злобу шовинистических революционеров. Однако последовавшее затем исцеление слепорожденного опять пробудило в Него веру, и хотя дальнейшие беседы Христа снова возбудили у иудеев попытку забросать Его камнями, но число верующих умножалось (10, 21, 42), и распря между искателями Царства Небесного и царства земного все усиливалась в народе и даже между фарисеями (Ин. 7, 12; 9, 16; 10, 19).

[777]

ХРИСТОС СПАСИТЕЛЬ И ЕВРЕЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (продолжение)

Глава II

Чудо воскресения Лазаря усилило разделение, а вместе с тем и опасение Синедриона за революционное единодушие дотоле покорного им народа: было чего опасаться. Пока Господь, обесценивая земные надежды Израиля, обещал верующим вечную жизнь только на словах, это не могло увлечь многих, а многих, напротив, отталкивало от Него, как несбыточное обещание (6, 58-60; 8, 52).

Но поразительное чудо воскресения четверодневного мертвеца с такою ясностью подтвердило Христовы обетования вечной жизни верующим в Него и настолько могло удовлетворить их Христовою верою, что они не только исполнились этою верою, как свидетельствует Иоанн (11, 45), но и уготовали Ему торжественную встречу в Иерусалиме, тогда как апостолы убеждали Его не ходить в Иерусалим, но наконец послушали слова Фомы: «Пойдем и мы умрем с Ним» (11, 16). Но этот же народный восторг был причиной смертного приговора над Спасителем в Синедрионе.

К сожалению, толкователи обыкновенно понимают этот приговор в смысле совершенно противоположном его действительному значению. Когда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в Него, а некоторые из них пошли к фарисеям и сказали им, что сделал Иисус, тогда первосвященники-фарисеи собрали совет и говорили: «Что нам делать? Этот Человек много чудес творит. Если оставим Его так, то все уверуют в Него, - и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом» (11, 47-48).

Недальновидные толкователи находят здесь опасение Синедриона пред римлянами в том смысле, будто последние могут принять начинающееся христианское религиозное движение за бунт и окончательно поработить себе Иудею. Но римляне не были так тупы. Они, напротив, старались в лице Пилата спасти Христа от иудейской злобы, зная, «что предали Его из зависти» (Мф. 27, 18). «Разве я иудей?» - спрашивал Христа Пилат в ответ на Его вопрос: «Твой народ и первосвященники предали Тебя мне; что Ты сделал» (Ин. 18, 35). Не того боялся Синедрион, вынося смертный приговор Спасителю, что римляне сочтут христиан за революционеров, а обратного: боялся, что под влиянием Спасителя народ совершенно охладеет к поддерживаемому Синедрионом революционному направлению, перестанет даже вести оппозицию римским захватам и римляне беспрепятственно уничтожат иудейскую автономию и цивилизацию, что не удалось Антиоху Епифану благодаря восстанию маккавеев. Вот почему они, нисколько не подвергая сомнению подлинность чуда над Лазарем и прочих чудес Христовых, готовые признать Его невинность, враги Христовы согласились с роковым приговором Каиафы и «с этого дня положили убить Его» (11, 53). Их именно тревожило умножающаяся вера во Христа. «Первосвященники же положили убить Лазаря, потому что ради него многие из иудеев приходили и веровали во Иисуса» (12, 10. 11), а когда совершился торжественный вход Господень в Иерусалим, «фарисеи говорили между собою: видите ли, что не успеваете ничего? весь мир идет за Ним» (ст. 19). В чем они не успевали? Очевидно в попытках остановить чествование грядущего Господа (Лк. 19, 39) и в подготовке народного восстания. При сем торжественный вход Господа во Иерусалим не только не возбудил никакого беспокойства у римлян, хотя и «потрясеся весь град» (Мф. 21, 10), но он и по существу был совершенно антиреволюционным, мирным, как олицетворение чисто духовной власти, чуждой не только насилия и оружия, но и всякой роскоши в осуществлении слов пророка Захарии (Зах. 9, 9): «Ликуй от радости дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной. Тогда истреблю колесницы у Ефрема и конец в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук; и Он возвестит мир народам и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли.». Это пророчество, столь явно исполнившееся на царственном входе Господа в Иерусалим (Мф. 21, 5; Ин. 12, 15), было столь же чуждо воинского, революционного духа, как и само предсказанное им событие, и вполне понятно, что враги Христовы, развивавшие вооруженное восстание против римлян, чувствовали, что почва под ними готова поколебаться, и решили во что бы ни стало погубить Спасителя, хотя это было не так-то просто по библейским законам, как мы видели выше.

По прямому смыслу закона, на который мы указали, необходимо было, чтобы два или три свидетеля возложили руки на главу обвиняемого и заявили определенно, в чем его обвиняют. До сего дня никто не решался это сделать, несмотря на старания фарисеев и Синедриона. Кроме того, народ был в подавляющем большинстве на стороне Иисуса Христа. Раздосадованные притчею Христовою о злых виноградарях, священники и старейшины «старались схватить Его, но побоялись народа» (Мк. 12, 12), тем более что во время спорных собеседований Христа с фарисеями «множество народа слушало Его с услаждением» (ст. 37). Все это было уже после входа Господня в Иерусалим. Отсюда видно, что обнаружившаяся пред лицом Пилата перемена народного настроения произошла не в продолжение пяти дней, как обыкновенно говорят в проповедях, а в срок более краткий. Насколько он был краток, мы скоро узнаем, а теперь упомянем о том, что еще в среду страстной седмицы враги Христовы «боялись» расположенного к Нему народа, ибо в сей день Иуда «обещал и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе» (Лк. 22, 2-6). Все же этим заявлением предателя одно затруднение арестовать Спасителя было наконец устранено: свидетель нашелся. Понятно, что «они обрадовались и согласились дать ему денег» (ст. 5). Предатель, стало быть, нужен был им вовсе не для того, чтобы указать, где Иисус уединяется с учениками: проследить за 12 человеками в городе легко было им через своих собственных слуг, но по закону библейскому они не имели права взять Христа без доносчика, а по законам римским не могли казнить Его без утверждения Игемона, а следовательно, без предварительного ареста. Иуда исполнил обещание, но не вполне точно: он не решился возложить руки на голову Учителя, а заменил этот обряд поцелуем, заявив предварительно страже и фарисеям: «Кого я поцелую, Тот и есть; возьмите Его и ведите осторожно» (Мк. 14, 44). Вот почему Господь сказал: «Иуда, целованием ли предаешь Сына Человеческого» (Лк. 22, 48); этот поцелуй был не указанием того, кто из предстоящих есть Иисус, ибо Его знали или все, или многие бывшие с Иудой, - нет, целование его было обрядом, необходимым для ареста обвиняемого. Но обряд был неточный, и, может быть, потому воины не сразу решались наложить руки на Спасителя, пока Он Сам не помог им, предварительно повергнув их на землю силою Своего духа. «Кого ищете?» - «Иисуса Назорея». -, «Это Я»... «Тогда воины и тысяченальники и служители иудейские взяли Иисуса и связали Его» (Ин. 18,4-15).

Господь приведен на суд к первосвященнику ночью вопреки закону, а доносчик, мучимый совестью, скрылся и вскоре после того удавился. Опять затруднения: производить суд без свидетелей, предавших обвиняемого суду. Закон Божий гласит: «По словам двух или трех свидетелей должен умереть осужденный на смерть: не должно предавать смерти по словам одного свидетеля. Рука свидетелей должна быть на нем прежде всех, чтобы убить его, а потом рука всего народа» (Втор. 17, 6, 7). При сем оговаривалось: «Разыщи, исследуй и хорошо расспроси» (Втор. 13, 14). Враги Христовы знали, что и теперь народ на Его стороне, и понимали, что им приходится брать на себя по этому ужасному делу большую ответственность, и потому нарушать требование закона они вдвойне боялись. Книга Деяний подтверждает нам, что первосвященники и фарисеи боялись, «чтобы их не побили камнями» (Деян. 5, 26), и они пеняли ученикам Христовым: «Хотите навести на нас кровь Того Человека» (ст. 28).

Однако личная месть, злоба и зависть, а еще более забота об излюбленном революционном плане, над которым они работали, брали верх. За неимением свидетелей они по закону должны были бы отпустить Иисуса Христа (Лк. 22, 68), но были далеки от такого намерения и уже вопреки закону сами стали искать свидетелей, т. е. лжесвидетелей, о чем особенно ясно говорят евангелисты Матфей (26, 56-61) и Марк (14, 55-59). Иоанн упоминает и о том, что на первом допросе первосвященник Анна сам начал спрашивать Иисуса Христа об Учении Его и об учениках Его, и когда Господь напомнил ему, что обвинять Его должны другие, то воин ударил Его по лицу, хотя Спаситель указывал именно на требование библейского закона. Ср. незаконный допрос Христа у Пилата (Ин. 18, 34) и апостола Павла в Синедрионе (Деян. 23, 1-5). Остальные три евангелиста повествуют, что утомленные безуспешным опросом лжесвидетелей судьи Христовы, вопреки закону, сами стали требовать от Него, чтобы Он сказал, считает ли Он Себя Христом Сыном Божиим. Господь не отвечал, пока Каиафа не повторил вопроса с заклятием. Тогда Спаситель ответил, но прежде объяснил Свое молчание: «Если скажу вам, не поверите; если же спрошу вас, не будете Мне отвечать и не отпустите Меня» (Лк. 22, 67-68).

Однажды Господь спрашивал фарисеев: чей сын будет Мессия, и когда они ответили - Давидов, то Он спросил их: как же Давид называет Его Господом и пр., на что они ничего не хотели ответить (Мф. 22, 42-46). Теперь Он, вероятно, желал бы их спросить: о каком Сыне Человеческом, грядущем к Богу на облаках небесных, говорит Даниил? Однако, уверенный в том, что не получит на вопрос ответа, Господь говорит о сем уже в утвердительном смысле: «Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силу и грядущего на облаках небесных» (Мф. 26, 64). Это почти буквальные слова Даниила: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его - владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (7, 13-14). Кто, кажется, смел бы обвинять Учителя за приведение слов Священного Писания? - Но первосвященник притворился, будто не замечает здесь древнего пророчества, и разыграл сцену священного негодования, как человек, услышавший будто бы хулу. Синедрион единогласно приговаривает Спасителя к смерти, допустив нарушение закона и в самом способе ведения допроса, и в самой квалификации мнимого преступления, ибо иудеи относили то пророчество к Мессии, причем ожидали Его как обыкновенного человека, который удостоится такого прославления, почему Господь должен был убеждать Никодима, что человек никогда такой славы не сподобится, потому что «никто не восходил на небо, как только Сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах» (Ин. 3, 13). Если же иудеи надеялись, что Мессия сподобится такой славы, будучи просто человеком, то в чем же богохульство, если предстоявший пред ними в виде человека Иисус Христос относит эти слова к Себе? Они могли не соглашаться с Ним, утверждать, что эта слава суждена другому человеку, но усматривать хулу в словах, взятых из священной пророческой книги, можно было, только представившись забывшим, откуда эти слова заимствованы; так и сделали Каиафа и весь Синедрион. Мы же остановились на этом событии Христовой жизни, чтобы еще раз показать, в каком строгом согласии с ученем библейского закона Он поступал и учил и как, следовательно, нелепо мнение, будто Синедрион был убежден, что Спаситель был народным революционером и нарушителем закона. Тем и другим был сам Синедрион, как это выясняется из всего предыдущего и выяснится еще определеннее из последующих событий, сопровождавших Христовы страсти.

 Читайте же у других евангелистов о Варавве слова, которых вы прежде не замечали.

Начнем с вопроса, поставленного раньше, но пока еще остававшегося без разъяснения: когда же произошел последний перелом народного чувства из благоприятного отношения к Спасителю к противоположному? На это ответят нам евангелисты Марк и Иоанн. От первого мы узнаем о том, что оставалось незамеченным в библейской науке. Руководствуясь последнею, люди привыкли думать, будто народ, предстоявший Пилату, пришел вслед за Синедрионом и его Жертвой и что речь была с Пилатом о Христе, а затем, когда Пилат предложил освободить Спасителя ради Пасхи, народ не согласился на это и стал настаивать, чтобы отпустили разбойника Варавву.

Такое неожиданное и беспричинное присоединение народа к враждебному обвинительному шествию со Христом на суд к язычнику, тогда как само предание Его и первоначальный допрос совершались ночью из опасения народного мятежа (Мф. 26, 5; Мк. 14, 2), при подобном понимании событий остается соверешнно неестественным. На самом же деле сочувствие народа Спасителю продолжалось еще в пятницу утром и самый народ оказался пред Пилатовым преторием не вслед за Христом, а по другому, своему собственному делу. Это следует из повествования Марка, и если у него, как и у всех трех первых евангелистов, требование народа осудить Христа все-таки оказывается неожиданным, то по той же причине, по которой у них остается необъясненным, зачем Спаситель ходил по водам. Но к этому мы еще возвратимся. Как же представляет Марк появление у Пилата толпы народной? Он пишет, что, когда уже начался допрос Иисуса Христа Пилатом, то в это время «народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них» (15, 8 ), потому что «на всякий праздник отпускал он им одного узника, о котором просили» (ст. 6). Итак, крики народа об исполнении сего обычая поднялись вне всякого отношения к судебному делу Иисуса Христа. Одно из трех: или приведшие Спасителя нашли около претории толпу народа, собравшуюся для ходатайства за Варраву, или последняя пришла и застала у Пилата собравшихся врагов Христовых с Божественным Узником, или обе толпы пришли случайно разом, но из разных мест и по разному делу. На это можно найти указание и у святого Матфея. Здесь евангелист, описывая допрос Спасителя и удивление Пилата, продолжает: «Итак, когда собрались они» (т. е. народ, а не сопровождавшие Иисуса Христа), «сказал им Пилат: кого хотите, чтоб я отпустил вам: Варавву или Иисуса, называемого Христом?» и пр. (27, 17).

Почему же был так люб народу Варавва? Почему с такою настойчивостью они выпрашивали его у Пилата? Почему Пилату так нежелательно было его отпустить? Апостол Иоанн, прибавляющий подробности к сокращенным повествованиям прочих евангелистов, говорит, по обычаю, совсем кратко о том, что у тех изложено более подробно: он, например, умалчивает о 30 сребрениках, лжесвидетелях, об ответе Иисуса Христа из пророчеств Даниила, об Ироде, о благоразумном разбойнике и пр. О Варавве он говорит короче всех прочих евангелий: «Был же Варавва разбойник».

Странно, что под этим же немудреным эпитетом он остался в памяти и верующего народа, и представителей научного толкования. Но за простых разбойников народ не заступается, а требует для них более строгих кар, нежели судебная власть. Читайте же у других евангелистов о Варавве слова, которых вы прежде не замечали.

Вот пишет Марк: «Тогда был в узах некто по имени Варавва со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (15, 7), а Лука повествует так: «Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство» (23, 19, 23).

Только Матфей ограничивается кратким выражением: «Был тогда у них известный узник, называемый Варавва» (27, 16).

Из этих выписок ясно во всяком случае то, что Варавва был не просто разбойник, а революционер, предводитель шайки, лицо, известное народу, бывшее виновником городского мятежа. Вот почему он был люб революционному народу, и особенно его духовным вождям: читайте, ради Бога, дальше по Марку: «Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустить им лучше Варавву» (15, 11).

Сколь богато содержание этих немногих, почти не замеченных в науке слов! Должен признаться, что я сам добрался до их смысла уже на пятом десятке лет своей жизни. Из этих слов видно, во-первых, то, что высказал Синедрион по воскрешении Господом Лазаря, т. е. что первосвященники и фарисеи участвовали в готовившемся народном восстании или, вернее, руководили им и что соображения толкователей, будто они казнили Христа из опасения народного восстания, совершенно противоположны исторической действительности. Во-вторых, отсюда явствует, что и в эти роковые минуты народ еще не был против Христа, что он колебался в выборе между Ним и Вараввой, на что можно найти указание и во второй призывной речи апостола Петра после Вознесения Господня на небо и ниспослании Святого Духа (Деян. 3, 13). Весьма возможно, что лукавые люди внушили народу, будто Иисуса Христа и так отпустят, как ни в чем не повинного, что Его предлагает Пилат отпустить любящему народу только для того, чтобы не уступить героя революции Варавву; во всяком случае, симпатия народа к последнему была выражена очень настойчиво, и если для предпочтения его Иисусу Христу понадобились уговоры первосвященников (ср.: Мф. 27, 20), то ясно, насколько народ был еще далеко от той злобной ненависти к Спасителю, которая разгорелась через несколько десятков минут с такою страшной силой и даже с заклятием своих душ и своего потомства. Причину постепенного возрастания последней выясняет только Иоанн, а по первым трем евангелистам, особенно по Матфею и Марку, этот быстрый переход от колебания к бешеной злобе остается совершенно непонятным, а умолчание их о причине сей быстрой перемены объясняется, как мы упомянули в начале статьи, только тем, что о ней нельзя было писать, потому что пояснить дело значило бы выдать революционную настроенность народа и ускорить упразднение его автономии, что совершилось после восстания 67 года и последовавшего затем разрушения Иерусалима и храма. Писателю четвертого Евангелия не для чего было обходить молчанием эту сторону событий, ибо его Евангелие писалось уже после разрушения иудейского царства.

[777]

ХРИСТОС СПАСИТЕЛЬ И ЕВРЕЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ (окончание)

Верный своему обычаю опускать то, о чем уже писали прежние евангелисты, апостол Иоанн даже не упоминает о том, в чем обвинили Иисуса Христа пред Пилатом Его враги, но, вероятно, предполагает известными читателю слова 3-го Евангелия: «И начали обвинять Его» (пред Пилатом), говоря: «Мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает давать подать Кесарю, называя Себя Христом Царем» (23, 2).

Помянутая вероятность основывается на том, что, по Иоанну, Пилат прямо спрашивает Иисуса Христа: «Ты ли Царь Иудейский?» (18, 33). Враги Христовы знали, какое обвинение более всего заинтересует римского правителя и потому, по еврейскому обычаю, не остановились пред самой злостной клеветой о подати и о покушении на власть, тогда как Спаситель тем и навлек на Себя неудовольствие народа, что отказался от последней, а, как Он говорил о законности подати римлянам, это все мы знаем. Ответ Спасителя о царстве не от мира и истине совершенно уверили Пилата в Его невинности, ибо правитель и раньше знал, что Христа предали из зависти (Мк. 15, 10). Однако Пилат был, видимо, раздражен на иудеев и, издеваясь над их революционным настроением, сказал им: «Хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского?» (Ин. 18, 39). Следующий стих, как и повествование Марка, дает основание думать, что ходатайство о Варавве началось раньше представления ему Иисуса Христа, ибо стих этот читается так: «Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву». Причем тут слово опять? еще ни о каком крике народном евангелист не упоминал. Должно думать, что пререкание о Варавве началось раньше, затем было прервано появлением врагов Спасителя и Его Самого, чем Пилат и пожелал воспользоваться чтобы взамен вовсе не желательного для римского правителя бунтовщика отпустить на свободу неповинного Учителя. В ответных криках народа еще не определилось враждебное отношение народа к Спасителю, но только настойчивое желание выручить Варавву. После этого речь о Варавве и не возобновляется в четвертом Евангелии: видимо, Пилат теперь уже решил исполнить требование толпы, сочувствовавшей бунтовщику Варавве, но тут же решил и отомстить революционному народу, предав посмеянию его излюбленную революционную идею о национальном царе, который свергнет римское иго. При этом Пилат хотел наполовину удовлетворить злобное чувство врагов Христовых, и вот, выслушав крики о Варавве, «Пилат взял Иисуса и велел бить Его.

И воины, сплетши венец из терна, положили Ему на голову и одели Его в багряницу«(в которую одел Его Ирод) «и говорили: радуйся, Царь Иудейский, и били Его по ланитам, Пилат опять вышел и сказал народу: вот я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины» (19, 1-3). Конечно, с общечеловеческой точки зрения, страшно бичевать человека, признаваемого невинным, и издеваться над ним, но гордый и презрительный римлянин думал, что Иисусу Христу будет и то милостью, если взамен требуемой Его врагами смертной казни Он подвергся только бичеванию и осмеянию, которое притом относилось не столько к Нему, сколько к автократическим замыслам иудеев. Сверх того Пилат пытался возбудить сострадание к столь измученной уже жертве фарисейской ненависти. «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се человек!» (ст. 5).

Игемон не думал, вероятно, что осмеяние народного идеала, народного стремления к свободе за невозможностью отомстить виновнику этого оскорбления перейдет на Того, в лице Которого представлено поругание революционной идеи. Но так бывает обычно*.

* Припомните, как в «Войне и Мире» граф Ростопчин перенес с себя на невинного молодого мещанина народную злобу, и юноша был растерзан толпой.

Однако еще и в этот момент любовь ко Христу и память Его благодеяний не совсем были исторгнуты из сердца народа: народ еще колебался. Но зато «когда увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его!» (ст. 6). В этих сердцах уже не было сострадания, но к личной ненависти присоединилась и злоба на то, что Чудотворец дозволил поганым язычникам в Своем Лице надругаться над тем, что было для них всего дороже: Он и прежде не выразил сочувствия восстанию, а теперь и Сам муки терпит, не желая защитить новым чудом честь народа и его будущих царей. Отсюда - дальнейшие ругательства на Голгофе первосвященников, книжников, старейшин и фарисеев, подогреваемые обидною для народа надписью на кресте: «Других спасал, а Себя Самого не может спасти» (Мф. 27, 41, 43; Мк. 15, 31; Лк. 33, 35). Но пока одного крику еще мало: нужны новые доводы, чтобы убедить Пилата согласиться на распятие Спасителя, тем более что и народ пока видимо колеблется прежнею любовью и состраданием ко Христу и раздражением по поводу того, что он видит пред собою. Итак, первосвященники, их слуги и фарисеи, которых Иоанн называет иудеями, выделяя их из общего понятия «народ», сослались было на свой закон, по которому Иисус должен быть умерщвлен, «потому что сделал Себя Сыном Божиим» (19, 7). Такого, конечно, закона нет, и мы знаем, как Господь отклонил от Себя такое обвинение раньше (Ин. 10, 34-36), да и вообще Мессию евреи мыслили как Сына Божия (Ин. 1, 34, 49). (Хотя и не Бога.) Что же касается Пилата, то подобное обвинение произвело на него обратное впечатление: он «больше убоялся» и, уединившись с Иисусом на несколько минут, «с этого времени искал отпустить Его». Однако опытные интриганы - иудеи знали, чем можно понудить Пилата, и стали намекать на возможность доноса: «Если отпустишь Его, ты не друг Кесаря» и т. д. Пришлось Пилату признать дело политическим процессом, быть может как дело «об оскорблении величества», и он воссел на Лифастротон, но, надеясь поправить дело, тремя словами погубил Иисуса Христа, крикнув иудеям: «Се Царь ваш!» Первый возглас игемона: «Се человек!» - взывал к состраданию и для всего народа не был роковым, а в этих словах - «Се Царь ваш!» - услышали презрительную насмешку над своею мечтою: вот что я делаю и сделаю со всяким великим царем; вам ли, презренные, мечтать о низвержении нашей власти?

«Но они закричали: возьми, возьми распни Его». Это был уже крик всеобщий, крик народа, перенесшего свою бессильную злобу против Пилата, на Того, Кто один из всех мог не допустить такого поругания, но настолько соизволил на такое, что и Сам Себя подверг последнему. А когда Пилат, продолжая издеваться над народом, сказал: «Царя ли вашего распну?», то уже не весь народ, неспособный в своем гневе к лицемерию, а только изощрившиеся в нем «первосвященники отвечали: нет у нас царя кроме Кесаря» (ст. 15). Здесь Пилат снова услышал намек на угрозу доноса и предал Спасителя на распятие. Однако он не отказал себе в удовольствии еще раз отомстить мятежному Синедриону и народу и на трех языках составил оскорбительную для них надпись, которую и прибил к орудию казни; первосвященники иудейские тщетно просили его изменить текст надписи. Пилат отвечал: «Что я написал, то написал». Вероятно, не думал Пилат о том, что эта надпись, раздражая национальное самолюбие евреев, лишит их последних движений сострадательного чувства и будет побуждать к новым издевательствам над распятым Праведником (Мк. 15, 32).

Так назвал Господа сотник, видя Его святую кончину, да и всего народа коснулось наконец некоторое раскаяние, и он возвращался по домам, «бия себя в перси», но это уже встревожило врагов Христовых, и они опасаются, что вера в Того, Кто воскресил Лазаря, не прекратилась с Его смертью и что если будет повод верить в Его Воскресение, то вера эта быстро распространится в народе. Поэтому они являются в субботу к Пилату и испрашивают разрешение поставить на три дня стражу к Христову Гробу и припечатать камень своею печатью.

Но Господь улавливает лукавых в лукавстве их. Не поступи они так, то событие Христова Воскресения не было бы столь неопровержимо, каким оно стало после распространенной лжи воинов, будто бы Тело Христово украдено апостолами, когда они спали: разве может спящий знать, что делается около него и разве это прошло бы для них безнаказанно, когда чрез несколько лет после этого воины, стерегшие в темнице Петра, изведенного ночью ангелом, были казнены Иродом в числе 16 человек?

Клевете фарисеев не поверили жители Иерусалима и через какие-нибудь 50 дней после Воскресения Христова стали тысячами принимать Святое крещение. Даже и те, которые не решались перейти в новую веру, относились с благоговейною любовью к ее последователям, и в особенности к ученикам Христовым. Видимо, никто тогда не верил, что они могли украсть Тело Своего Учителя; они пребывали в любви у всего народа (Деян. 2, 48), боясь которого, Синедрион не решался держать Петра и Иоанна в темнице после исцеления хромого (4, 21), и народ продолжал прославлять апостолов (5, 13), а из посторонних никто не смел пристать к ним после кары Божией над Ананией и Сапфирой, но и из окрестных городов приносили больных, которые исцелялись по молитве апостолов (5, 16), а враги их, члены Синедриона, бялись, как мы уже видели, чтобы народ не побил их камнями (ст. 26).

Быть может, то радостное одушевление, которое наполнило сердца первых христиан, все глубже и глубже проникало бы в среду иудеев и отвлекало бы их от их фанатического революционного настроения, но коварные фарисеи сумели настроить жителей столицы, будто христиане - враги закона Моисеева и храма. Это началось со времени Архидиакона Стефана, когда они научили «некоторых сказать: мы слышали, как он говорил хульные слова на Моисея и на Бога. И возбудили народ и старейшин» (Деян. 6, 11, 12) и пр., что окончилось побиением камнями Св. Стефана.

Вражда против христиан стала быстро усиливаться с тех пор, как в их общество начали поступать язычники и удостаиваться крещения, и еще более, когда апостол Павел с Варнаввой пошли по языческим странам обращать язычников. Там уже иудеи следовали за ними и вели напряженную борьбу против христианства; последняя с особенно страшною силою разразилась по возвращении Павла в Иерусалим после своего третьего путешествия, когда 40 человек поклялись не вкушать пищи, пока не убьют Павла.

Впрочем, возвратимся к земной жизни Господа Иисуса и к беззаконному суду над Ним. Думается, всякий, прочитавший этот очерк, согласится, что причиной еврейской вражды против Него было прежде всего Его несочувствие задуманной ими революции, и это же революционное настроение, ослабленное на несколько дней чудом воскрешения Лазаря, возбудило против Христа злобу иудеев, когда они увидели Его в хламиде поругания. Отсюда несомненно вывод: Иисус Христос стал жертвой еврейской революции, явившись в глазах мятежного народа контрреволюционером. Конечно, все это явилось попущением Божиим. Конечно, ничего бы такого не совершилось, если бы Господь Сам не пожелал бы согласно Предвечному Свету взойти на крест, как Он и говорил о Себе (Ин. 10, 17, 18; 12, 27, 32; Лк. 22, 22; Мф. 26, 54).

Но к этой основной и главной благой причине Христовых Страстей должны были присоединиться и злобные человеческие посредства, как сребролюбие Иуды, зависть и месть первосвященников и фарисеев и, наконец, общая у них с народом революционная затея, которая и отдалила от Христа иудейский народ, побудила его возненавидеть и распять своего Спасителя и даже потомкам своим пребывать в неверии и вражде против Него до последнего времени.

26 апреля 1921 г.

митрополит Антоний (Храповицкий)

[777]

ТАЙНА ЛИЧНОСТИ МИТРОПОЛИТА КИЕВСКОГО И ГАЛИЦКОГО АНТОНИЯ (ХРАПОВИЦКОГО) И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ПРАВОСЛАВНОГО СЛАВЯНСТВА

Лекция, прочитанная в Белградском университете в 1938 г.

Я нахожусь в положении муравья, который должен говорить о полетах орла. Может ли муравей следовать за орлом на его стезях? — Нет! Однако возможно, чтобы он из своей муравьиной перспективы восхищался парящим в небе орлом и от волнения замирал в сладостном восхищении.

Поэтому и я хочу своим муравьиным языком пролепетать нечто — нечто от своих наблюдений, а вас прошу: простите муравью, что он дерзнул говорить об орле Православия. О! Я твердо убежден в том, что я не имею ни уменья, ни возможности объяснить тайну чудесной личности блаженного митрополита Антония, но одно умею и могу — с молитвенным восхищением и благочестивым почитанием преклониться пред чудесами его безграничной любви ко Христу и благодатного человеколюбия.

В чем тайна блаженного митрополита Антония? — В безграничной любви его ко Христу. Раскройте любую его мысль, или чувство, или желание, или дело: везде вы найдете как творческую силу — его безмерную любовь ко Христу. Он жил и действовал Господом Христом, поэтому все, что принадлежит ему, можно привести к Богочеловеку. Его биография — это Евангелие, возобновленное в малом… В действительности в мiре существует только одна биография, которая имеет вечную ценность — это биография Богочеловека — Христа; а человеческие биографии ценны постольку, поскольку они в ней и от нея. Блаженный митрополит Антоний весь в ней и весь от нея. Христоносец, — он, по следам великого апостола, ничего не хотел знать кроме Господа Христа, притом распятого. Поэтому тайна его необычайной личности вросла в тайну Личности Богочеловека, и разветвляется во всей Ее безконечности.

Обращенная к мiру, безграничная любовь митрополита Антония ко Христу обнаруживалась как благодатное человеколюбие. Его трогательное человеколюбие — ни что иное, как его молитвенная любовь ко Христу, распространенная на людей. Он безгранично человеколюбив, потому что безгранично христолюбив. Для своего неустанного человеколюбия он черпал силы из своего неустанного христолюбия. Божественный Человеколюбец учил его истинному человеколюбию и давал ему благодатные силы, чтобы он мог устоять в нем ценою многих страданий. Он любил человека и при его грехах; он никогда не отождествлял греха с грешником; он осуждал грех, но миловал грешника. В своей любви к человеку он никогда не терял сил, никогда не ослабевал, потому что он любил человека Христом и во Христе. Невозможно по-евангельски истинно и постоянно любить людей, если Бог не даст вам благодатной силы и благодатной любви. Человеческая любовь к людям быстро увядает, если она не питается Богом. Истинное человеколюбие возможно только чрез истинное боголюбие. Новозаветная Истина — каково боголюбие, таково и человеколюбие. Этому нас учит Сам Божественный Спаситель, делая вторую заповедь зависимой от первой. Более того, Господь все Свои Божественные заповеди свел к двум: к заповеди о любви к Богу, и к заповеди о любви к человеку. Поэтому Он провозгласил: «на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки». Потому все то, что относится к пророкам, апостолам и мученикам, то относится и к нашему великому христолюбцу и человеколюбцу — блаженному митрополиту Антонию, так как он весь, всею своею личностью, утверждается на этих двух заповедях.

Евангельское христолюбие с естественной необходимостью проявляется как благодатное человеколюбие. Однако какими силами христолюбие и человеколюбие утверждаются и поддерживаются в сердце человека? — Молитвой, постом, милосердием, кротостью, смирением, целомудрием, терпением. Евангельские добродетели питают одна другую, живут одна в другой, укрепляются одна при помощи другой. Свидетели этому — святые апостолы, святые отцы, святые подвижники. Вместе с ними свидетель этому и великий подвижник наших дней, блаженный митрополит Антоний, так как он был неутомим и неисчерпаем в своем христолюбии и в благодатном человеколюбии, потому что был неутомимым и постоянным в молитве, в посте, в терпении, в милосердии, в кротости, в смирении, в целомудрии. Любовь ко Господу обнаруживается исполнением Его заповедей. Это единственный признак, по которому почитатель Христа отличается от остальных людей. Подвизаясь неустанно евангельскими подвигами, христоревностный митрополит изваял из себя личность чудесную и огромную, которая напоминает святых отцов.

Не должно заблуждаться: блаженнопочивший митрополит — исключительное святоотеческое явление в наше время. Через наш бурный век он прошел евангельски кротко и апостольски безстрашно, как через четвертый век прошли великие отцы Церкви: Афанасий, Василий, Григорий. Смотря на него, я говорил сам себе: да, действительно, и теперь можно жить святоотечески, действительно, — и теперь можно быть святоотечески смиренным и безстрашным, действительно, — и теперь можно епископствовать святоотечески. Откуда же это? Откуда, что Господь Иисус Христос вчера и сегодня — Тот же самый, и во веки; та же самая человеческая природа остается от Адама и до сегодняшнего дня. Отцы Церкви различаются от нас не природой, но волею. Чтобы уподобиться им, нам необходимо, по словам св. Серафима Саровского, два качества: решимость и усилие воли. Все та же тайна проходит через евангельских героев: тайна Иисусова. Она безостановочно протекает через апостольство апостолов, через мученичество мучеников, через подвижничество подвижников. Должно сказать больше: она непрерывно протекает через Православную Церковь, через Ее святость, вселенскость, апостольство и единственность. Эта же святая тайна преемственно продолжается с исключительной силой и через святоотеческую личность блаженного митрополита Антония.

Он всем своим существом вырос из святых отцов. Оттуда такая трогательная его любовь к святым отцам: он не мог говорить о них без умиления и слез. Поэтому и его личность, его жизнь, его труды единственно могут быть объяснены святыми отцами. Святые отцы — его родители, его учителя, его воспитатели, его вожди. Они научили его святости, они воодушевили его на подвижничество, они дали ему вселенское чувство и православное сознание. Неустанно подвизаясь святоотеческими подвигами, он евангельскую любовь, кротость, смирение, милосердие претворил в свою привычку, в свою природу. Претворить же Евангелие в свою природу — это и есть смысл человеколюбивого существования в этом мiре. В этом блаженный митрополит — незаменимый учитель и вождь. Приобретя, подвигами, евангельскую сострадательную любовь к людям, он жил ею и творил ею. В этом была его чудотворная сила, его чудотворное могущество.

Господа, он чудотворец! Своим трогательным человеколюбием он творил чудеса с человеческими душами. Разве не чудо — воскресить мертвую душу для евангельской веры, для евангельского смирения, для евангельской жизни во Христе? Да, чудо; и это большее чудо, нежели воскресить мертвеца из гроба или переставлять горы. И таких чудес митрополита имеется много-премного. Кто из вас не переживал такого чуда в общении с ним? Как никто, он умел молитвенно и кротко войти в вашу душу и воскресить ее из греховной мертвенности. И еще он незаметно овладевал ею. Каким способом? — Сострадательной любовью. Владеть же душами людей смиренному бренной любовью, и есть путь евангельский, путь апостольский, путь святоотеческий, путь православный. Всякое господство над людьми и владение ими не любовью не есть евангельское, ни святоотеческое, ни православное, но есть неевангельское, папистическое, инквизиторское.

Став, через евангельские подвиги, близким к Богу, блаженный митрополит всех привлекал к Богу, воодушевлял на евангельские подвиги, так как чем ближе человек к Богу, тем ближе он и к людям. Когда магнит благодати могущественно влечет душу в горние мiры, тогда человек превращается в молитвенную стрелу, которая молниеносно проходит пространства и века. Гром благодати ударяет в сердца людей во многих подвигах и трудах и наполняет душу чудотворной любовью и святостью. Такой гром ударил в христоревностное сердце смиренного митрополита, и он с такой силой сострадательной любви евангельски привлекал людей к себе, или лучше сказать — ко Христу в себе. Благодатными подвигами он претворил свое сердце в храм Святого Духа, и на нем самом исполнилось слово, сказанное им на своей хиротонии: первая и главная задача пастыря состоит в том, чтобы он в своем сердце всегда приуготовлял храм Духу Святому через духовные подвиги.

Тайна личности митрополита Антония — тайна всех великих монахов. Здесь человек отрекается от себя ради Христа для того, чтобы через Христа вновь соединиться с собой; отрекается от мiра ради Христа для того, чтобы через Христа вновь соединиться с мiром; отрекается от людей ради Христа для того, чтобы через Христа вновь соединиться с людьми. Нет ничего более страшного для человека, чем быть непосредственно с самим собой; и ничего нет неприятнее для человека, чем быть непосредственно с людьми; и ничего нет печальнее для человека, чем быть непосредственно с мiром. Только тогда, когда человек примет Господа Христа как посредника между собой и людьми, между собой и мiром, между собой и самим собой, тогда его печаль претворяется в радость, отчаяние — в восхищение, и смерть — в безсмертие; тогда горькая тайна мiра претворяется в сладкую тайну Божию. Поэтому в душе человека созидается молитвенное отношение не только к Богу, но и к многострадальной твари. Поэтому Христов человек должен быть воодушевленным молитвенником. Таков был блаженный митрополит. Везде он был в молитвенном настроении и к Богу, и к людям, и к мiру.

Умиленный сострадательной любовью к мiру, наш святой владыка получил от Бога дар слез. Он плакал от умиления, плакал от печали, плакал от радости. Этот мiр полон причин для плача и скорби. Всегда молитвенно настроенный, блаженный владыка особенно лил слезы, совершая Божественную литургию. А когда приходилось ему в проповеди коснуться некоей евангельской притчи или события, слезы его душили и спазмы задерживали течение речи. В своей всеобъемлющей, сострадательной любви он плакал за нас и вместо нас, плакал за всех и за вся и тем привлекал ко Христу, Христу порабощал. В этом отношении он был похож на великих и святых печальников человеческого рода: Ефрема Сирина, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова.

В новейшее время никто не оказал такого сильного влияния на православную мысль, как блаженный митрополит Антоний. Он православную мысль перевел со схоластически-рационалистического пути на благодатно-подвижнический путь. Он непобедимо показал и доказал, что сила и безсмертие православной мысли — в святоотечестве. Только святители — действительные просветители, и благодаря этому действительно богословы. Ведь они опытно переживали евангельские истины как существо своей жизни и мышления. Все же догматические истины даны нам для того, чтобы мы претворили их в жизнь и в наш дух, так как они, по словам Спасителя, суть Дух, Истина и Жизнь. Поэтому богомудрый владыка писал: «Истина Божия постигается не иначе, чем путем постепенного усовершенствования в вере и добродетели. Потому это познание по существу связано с нашим внутренним перерождением, — с совлечением ветхого человека и с облечением в нового».

С безсмертным Хомяковым наш святой владыка оживил святоотеческое богословие и показал, что Православие является Православием только святоотеческой святостью и апостольством. Ничто так не чуждо Православию, как безжизненная схоластика и ледяной рационализм. Православие, прежде всего и больше всего — благодатная жизнь и опыт, а через это — благодатное богопознание и благодатное человекопознание. Православная Церковь охватывает всю жизнь во всей ее сложности, в ней нет места только для злобы и греха. Святой владыка пишет: «Церковь обнимает собой все стороны человеческой жизни, только злоба и грех ею не вмещаются. Вся наша жизнь должна быть продолжением тех богослужебных молитв, которые всем нам так дороги».

Только молитвенная жизнь в Боге дает правильное понимание о Боге. Эту великую истину Православия блаженный владыка познал в молитвенном единении со всеми святыми. И вместе с ними он пережил в себе, как свой собственный опыт, вселенский опыт — чувство и сознание Церкви, превосходящую все любовь Христову. Да, только великий монах может стать великим иерархом, так как великий монах при помощи благодати Божией может совладать со своими страстями и богомудро владеть своею душою. Это дает ему силу и могущество, уменье и любовь, и право евангельски владеть человеческими душами. «Сущность христианства, — говорит наш великий иерарх и великий монах, — есть отречение от житейских наслаждений; оно замечается в стремлении к чистоте, в готовности страдать за Истину, в достижении чувства постоянной любви к Богу и к людям, и в прощении врагам обид». «Постоять за Истину невозможно без скорбей и лишений».

В Православии и теперь имеет полную силу все то, что было во времена св. Григория Богослова, который предписывает: «Надо в первую очередь очистить себя, а затем очищать других, надо сначала себя наполнить мудростью, а затем уже других просвещать, надо сперва себя приблизить к Богу, а затем и других приближать, нужно прежде сего освятить себя, а затем уже и других освящать».

А наш блаженный владыка пишет о себе: «Мое учебное делание не было системой по строго определенным принципам, — это была самая внутренняя жизнь моя, это было самое дыхание моей духовной жизни, это было мое хождение перед Богом, низведение и созерцание Его всесильной благодати». То, что святой владыка сказал о своем друге, епископе Михаиле, прежде всего относится к нему самому: «То был дух великий, дух апостольский, который простирался далеко за пределы своей личной жизни и в стремительном порыве любви и сострадания желал всех людей, всю вселенную охватить собою и, очищая всех молитвенным пламенем, вознести ко Христу. Поистине, преосвященный Михаил был одним из тех немногих людей, которые едва замечают окружающую внешнюю действительность жизни и, обращаясь среди нее, исполняя дела своего звания, на самом деле бывают заняты всегда одною мыслию, одним чувством — скорбью за грешный мiр, пламенным желанием общего спасения и блага, которые желают "всем быти вся, да всяко некия спасут". Это те избранные сосуды, которые вместе с Христом могли бы сказать: "Огня приидох воврещи на землю, и что хощу, аще уже возгореся". Это те, которые, скорбя о людских пороках, о неправде и нестроениях церковных, взывают в сердцем своем: "жалость дому Твоего снесть Мя" и потому могут повторить о себе слова божественного Павла: "свидетельствуюсь совестью моею, что я всякий день умираю"». Идеал пастыря, который изображает великий иерарх, нашел свое полное осуществление в нем самом: пастырское служение состоит в полном слиянии пастырской души с нравственной жизнью каждого человека, в переживании сострадательной любовью нравственной жизни, нравственной борьбы своей паствы, в скорбях о грехах своей паствы как о своих личных грехах, в молитвах за свою паству. Для такого пастырского подвига дает силы и возможность Сам Пастыреначальник — Господь Христос.

[777]

ТАЙНА ЛИЧНОСТИ МИТРОПОЛИТА КИЕВСКОГО И ГАЛИЦКОГО АНТОНИЯ (ХРАПОВИЦКОГО) И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ПРАВОСЛАВНОГО СЛАВЯНСТВА

Лекция, прочитанная в Белградском университете в 1938 г. (окончание)

Подвижническая личность блаженного митрополита Антония имеет огромное значение для всего православного мiра. Чем именно? — Тем, что он — единственное святоотеческое явление в наши дни, и что он святоотечески воспринял вселенскость Православия. Основанием его жизни и трудов было Православие, прежде всего и над всем. Ему одинаково были близки и дороги и православные сирийцы, и православные греки, и православные болгары, и православные румыны, и православные сербы. В его огромной душе находилось место для всех православных. И он всех привлекал своей безграничной любовью. Для всех он был всем, чтобы спасти, по крайней мере, некоторых. Вот апостольская и православная истина: народ имеет ценность только через Православие и в Православии. Без этого народ — без вечной ценности. Или еще: народ без Православия — ни что другое, как только вереница ходячих трупов. Никто из наших современников так евангельски, так святоотечески, так православно не воспринял отношение Православия к народностям, как наш святой владыка митрополит Антоний. Народ существует для того, чтобы он был освящен и просвещен вечной Истиной и вечной жизнью Православия. Единственное, что велико и вечно во всяком народе — это Православие и в нем Господь Христос.

Россия велика Православием — это основное положение великого иерарха Русской земли. Православие — самая высшая ценность России, единственный смысл России, возвышеннейшая ее миссия; Россия — вечна Православием. То, что Достоевский о России и о Православии пророчествовал, то наш великий святитель внутри Церкви осуществлял. Тайна России в Православии. В этом тайна и сила всего православного славянства. «Идея вселенской Церкви» Достоевского обрела в святом митрополите своего гениального осуществителя. Из вселенского Православия русский народ черпает свое безграничное человеколюбие и свою евангельскую способность перевоплощаться в другие народы, не теряя при этом свою русскость. В чем вера русского народа? — В том, отвечает святой владыка, что народ принял к сердцу две главные, всеобъемлющие заповеди Евангелия: смиренномудрие и сострадательную любовь; и эти заповеди сделали близкими русскому сердцу все православные народы, и затем все человечество. Сила этой убежденности велика, и она захватывает собою всякого искреннего человека, сближающегося с народом.

Вот на наших глазах исполнилось пророчество Достоевского о русском всечеловеке — христоносце. Исполнилось в смиренном христоносце, блаженном митрополите Антонии. Ведь кто так мог перевоплощаться в других людей, входить в их душу, страдать их страданиями, печалиться их печалью, болеть их скорбями? Это мог только он, великий в смирении иерарх земли Русской, исполненный безграничной сострадательной любовью евангельской.

Христоподобная Богочеловечность есть драгоценнейший дар православной России славянству и всему человечеству. Это она получила за свое смирение от Господа Христа, Который воплотился в Человека, и тем показал Свою безграничную любовь. Характеристика и сила Богочеловеческой любви — способность воплощаться в возлюбленного, чтобы спасти его от греха и смерти.

Православная вселенскость пронизывает до дна русское народное самосознание. «Русское народное самосознание, — заявляет святой митрополит, — является самосознанием не расовым, не племенным, но вероисповедным и религиозным». Патриотизм русского народа по преимуществу религиозный и православный. Народ любит Россию «как хранительницу Божественной Истины, как служительницу евангельского благочестия». «Россию мы любим потому, — заявляет блаженный владыка, — что она хранит в себе русскую идею, русскую духовную природу, русский быт. Эта идея есть стремление к святости, этот быт выражает собой усилие семисотлетней жизни страны и девятисотлетней жизни народа водворять на земле праведность евангельскую, отвергнуться от всего, чтобы найти Христа, ставить Его волю, каноны Его Церкви законом общественной жизни».

Святая Русь — не сон и не фантазия, но живой идеал, который осуществляется в исторической жизни русского народа. «Наша Родина, — говорит блаженный владыка, — есть воплощающееся в народном быте и характере Евангелие, воплощающееся Царство Божие. Наша Русь не есть только юридическое целое или государство, нет — это всемiрная, всеобъемлющая идея. Ее любить, ее разуметь, ее проводить в нашу душу и в зависящие от каждого из нас отрасли жизни — вот в чем наш долг, вот в чем наша искренняя радость, вот в чем примирение всех и с жизнью вообще, и со своим жребием».

Что мы, православные славяне, ожидаем от наших братьев, православных русских? — Ведите нас путем православной Христовой Истины; будьте нашими неутомимыми вождями в осуществлении вечных евангельских истин; ведите нас к Небу и к небесной Правде. Вы это можете, так как Святая Россия дала множество чудесных осуществлений и дивных выражений вечных православных истин. По словам святого митрополита: «Святая Русь должна объединить все восточные народы и быть их вождем к Небу».

Если наше время имеет великого и святого проповедника, апостола и пророка религиозного вселенского церковного патриотизма, то это великий иерарх великой Русской земли, блаженный митрополит Антоний. По его истолкованию, отдельные национальные патриотизмы имеют смысл и ценность лишь постольку, поскольку они черпают свой смысл и свою ценность из религиозного вселенского церковного патриотизма. Славянофильство нашего владыки не расовое, не племенное шовинистическое, но православное и евангельское. Поэтому он во имя такого славянофильства зовет всех к служению другим и к смирению пред Богом и людьми.

Славянофильство не есть ценность сама по себе, но как носитель и проводник Православия. Это основная мысль нашего владыки и Достоевского. Православие и есть то новое слово, которое славянство, во главе со Святой Русью, должно огласить мiру. И это огласить смиренно, служа всем народам в кротости и в евангельской правде. Поэтому настоящие православные никогда не могут быть шовинистами. Помню, однажды в разговоре со мной в 1926 году блаженнопочивший митрополит рассказал мне следующее: «На Афоне существует обычай: монах, который не прощает обид, наказывается тем, что при чтении молитвы Господней должен пропускать слова: «и остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим», — до тех пор, пока не простит нанесенной ему обиды». «И я сам рекомендовал, — прибавил великий святитель, — шовинистам, националистам не читать девятого члена Символа веры».

Евангельский патриотизм Господа Христа должно считать самой высокой ценностью своего народа и единственным истинным смыслом его существования. Ибо «что может заменить народу Господа Христа? — спрашивает блаженный митрополит. — Разве Его может заменить ничтожное существование государства, которое лишено всякого разумного смысла, если оно основывается только на народном самолюбии и становится чуждым религиозной идеи? То уже не народ, но гниющий труп, который свое гниение считает жизнью. В действительности у него нет жизни, но живут на нем и в нем только одни кроты, черви и отвратительные насекомые, которые радуются тому, что тело умерло и тлеет, ибо в живом теле не было бы для них жизни, и они не могли бы удовлетворить свою жадность».

То, что имеет значение для духовной жизни каждой личности в отдельности, то важно и для народной, коллективной духовной жизни. Евангельские законы одни и те же в одном и в другом случае. Поэтому святой митрополит советует и поучает: «Как отдельная личность человека останавливается в своем развитии и становится пустой и пошлой, когда человек сам себя делает предметом своей деятельности, так и собирательная личность народа лишь в том случае достигает полного развития своих дарований, когда является не целью для себя, а средством для безкорыстного выполнения Божественных предначертаний».

Если эту мысль владыки конкретизировать, она будет гласить: народы русский, и сербский, и болгарский могут быть великими только в том случае, если целью их существования будет коллективное осуществление евангельских заповедей. Без этого и «сербскость», и «русскость», и «болгарскость» превращаются в безсмысленный и пагубный шовинизм. Если «сербскость» силой евангельских подвигов не поднимется до православной вселенскости, она должна задохнуться в своем эгоистическом шовинизме. Что действенно для сербства, то действительно и для остальных православных народностей. Народы проходят, Евангелие вечно. Насколько народ наполнится вечной евангельской Истиной и Правдой, настолько и сам существует, и сам становится, и останется вечным. Только такой патриотизм может быть оправдан с евангельской православной точки зрения. Это патриотизм святых апостолов, святых мучеников, святых отцов. Когда царь-мучитель спросил святых мучеников Акиндина, Пигасия и Анемподиста, откуда они, то они ответили: «Спрашиваешь ли нас, царь, об отечестве нашем? Наше отечество и жизнь наша есть Пресвятая, Единосущная и Нераздельная Троица: Отец, Сын и Святой Дух, единый Бог».

Блаженный митрополит Антоний — самый одаренный современный представитель русского православного патриотизма, патриотизма освященного и просвещенного Христом; патриотизма, по которому все люди — братья во Христе; патриотизма, по которому сильные должны служить слабым, мудрые — немудрым, смиренные — гордым, первые — последним. Выросши из святоотеческого православного вселенского патриотизма, блаженный владыка может быть правильно оценен только из той же апостольской святоотеческой перспективы. К нему можно применить то, что св. Георгий Нисский сказал о своем брате, святом Василии, после его смерти: «В чем состоит благородство происхождения Василия? Каково его отечество? Происхождение его — сродство с Божеством, а отечество — добродетель».

Вследствие своих евангельских добродетелей, и особенно вследствие своей православной вселенскости, великий и святой владыка, блаженный митрополит Антоний близок и дорог нам, сербам, как и вам, русским. Он наша общая драгоценность, наш общий святитель и просветитель, наш общий вождь и руководитель. Разрешите мне исповедаться перед вами: блаженный митрополит Антоний был действительным владыкой моей души, подлинным епископом и блюстителем моего сердца, в его лице я имел самого доброго моего духовника. Всегда православно настроенный, он нас, иностранных православных, собирал под широкие крылья своей великой русской души, как птица собирает птенцов под свои крылья. Много раз я ощущал силу его всеправославной любви: для него мы, сербы, были так же дороги, как и русские. Из него исходила некая умилительная всеобъемлющая сила. Я бы назвал ее православной вселенскостью. Если хотите, он в действительности был современным всеправославным Патриархом. Своей подвижнической жизнью он стал и навсегда остался правилом веры и образом кротости, архиереев боговдохновенным удобрением и усердным молитвенником о душах наших. В этом мiре он всегда жил в молитвенном единстве со всеми святыми. Нет сомнения, что теперь и в другом мiре он живет со всеми святыми там, «идеже празднующих глас непрестанный и безконечная сладость зрящих лица Христова доброту неизреченную».

* * *

Имея перед собой чудесную и чарующую личность святого и блаженного митрополита Антония, что остается нам, сербам?

До земли поклонимся великому иерарху и святителю земли Русской, который и Сербскую землю освятил и оправославил своим долголетним на ней пребыванием. Мы молитвенно кланяемся и смиренно повергаемся долу перед святым и славным митрополитом. Кланяемся ему за его безграничное христолюбие и трогательное человеколюбие, кланяемся ему за его кротость, за его смирение, за его милосердие, за его молитвенность, за его жизнь во Христе, за его страдания за Христа. Повергаемся перед ним вследствие его неустанной любви к нам, ничтожным и малым. Мы кланяемся великому русскому народу за то, что он дал Православию такого великого и святого иерарха, который своим евангельским светом озарил и нашу измученную землю Сербскую. Он ваш — в этом ваша радость и ваше восхищение; но он и наш. О! Я знаю, что мы, сербы, ни в чем не можем сравниться с великим русским народом, тем измученным христоносцем и богоносцем. Ни в чем не можем состязаться с вами. Однако разрешите и нам, как вашим последним и наименьшим братьям, все-таки состязаться с вами в одной вещи — в своей безмерной любви к великому святителю земли Русской, блаженному митрополиту Антонию, и в молитвенном почитании его, ибо и мы, как и вы, молимся ему, падая ниц перед ним, чтобы он пред престолом сладчайшего Господа Иисуса денно и нощно молился не только за великий многострадальный русский народ, но и за народ сербский, за измученную землю Сербскую.

архимандрит Иустин (Попович)